сочинения и, может быть, — намекали — посодействовать их продвижению к изданию.
Виктор Петрович, человек обязательный, прямой, рукописи прочитал не все, сказал, что для публикации они не готовы: иные — вторичные, особенно стихи, другие отношения к литературе не имеют вообще, это литературные пробы школьника…
В результате не хватило одного балла. Мы об этом узнали почти год спустя, когда Андрей уже отслужил положенное в армии. А происходило все так: сначала их три дня держали в загородке — на сборном пункте, под палящим солнцем, в тесноте, без питья и всяких иных удобств, необходимых человеку, на ночь отпускали домой, утром снова. На третий день Андрей ушел из дома раньше обычного, зашел в парикмахерскую и остригся под нуль, оттуда — на сборный пункт, и их строем повели на вокзал. Там суматоха: новобранцев выстраивали то в одном месте и проверяли наличие состава, то в другом, через переход. Провожающие в расстройстве и недоумении едва успевали угнаться «за своими», чтоб не растеряться в последний момент. Наконец была подана команда: «По вагонам!» — был подан пассажирский состав, и мы с отцом с облегчением перевели дух, решив, что хоть их-то не повезут в теплушках, а по-людски. Но лучше бы в теплушках… На нижних полках, кому удалось на них попасть, сидели плотно, превышая положенную норму в два раза; на вторых — по четыре-пять человек, и они ютились, пригнув головы, поджав ноги, чтоб не угодить ими в лица внизу сидящих; на верхних уж как кому удалось — оттуда торчали только опущенные до предела головы и, пока хватало сил и терпения, в таких позах ребята наблюдали за происходящим. В проходах между нижними полками мы мельком увидели Андрея, а потом только его кисть руки с чуть раскинутыми пальцами и поразились: какие, оказывается, у нашего Андрея крупные руки!
И все! Как в песне поется: «…и тронулся поезд, колеса застучали…» Уезжающие новобранцы все еще прощально махали руками, но уже утянув головы внутрь вагона. Разлука с сыном переполнила сердце и ум, и я слегла, а бедный Витя и меня спасает, и делами занимается. День Победы прошел в печали, хотя и принимали гостей. Через неделю уехали в деревню. Первую весть — краткое письмо — получили от Андрея с дороги: писал, что везут за границу, в сторону Германии… Затем уголок — письмо уже с номером полевой почты. Затем, когда приходили редкие письма от Андрея, отец мне говорил, мол, вроде у парня все нормально, но своим опытным чутьем старого солдата уже чувствовал, предполагал, знал, что Андрей в мирное время угодил на войну — в Чехословакию, — и горевал как бы уже скрытно от меня. Пишу ему часто, даже о пустяках, лишь бы ничего из письма не вычеркнули. Сообщаю адреса его знакомых ребят, с которыми собирались служить в одной части, но разве это от них зависело? Служили там, куда направили, куда определили, в какую часть, в какой род войск. Володя Брызгалов тоже был где-то в Германии, Фарид Зубаиров попал в Узбекистан, остальных не припомню.
Когда закончились чехословацкие события и советские воинские подразделения вернулись в свои прежние расположения, мой Витя мне сказал, что разговаривал в облисполкоме и пообещали, как только группа туристов из Вологды поедет в ГДР, тебя в нее включат. Жду. Надеюсь. Не очень верю. Однако пригласили в горисполком, в отдел комиссии по туризму, сказали, что я зачислена в группу, дали список: что нужно подготовить, какие и откуда справки, фотографии и инструкция, что можно и что нельзя — это имелось в виду, что можно брать с собой и что можно «там» говорить, потом было собеседование, и вскоре группа вологодских туристов двинула в эку невидаль — в Германию… У меня были две цели этой поездки: повидаться с Андреем и — если окажется возможным — побывать в Дрезденской галерее. Андрей служил в Карл-Маркс-штадте, но прямо на этот вопрос, как туда попасть, нам никто не отвечал, офицеры в комендатуре пожимали плечами, мол, вроде хозяйство Козлова или Ковалева. В краткой открытке уже из Москвы я сообщила Андрею, что в Дрездене будем такого-то числа — отель назвать не разрешили…
Когда уезжала из дома, Витя все наказывал, мол, никаких нам подарков, ничего, передашь Андрею часы, оставишь себе несколько марок и пфенигов: вымыть руки, посетить туалет, внести пай на покупку венков или купить цветы на могилы нашим погибшим соотечественникам.
Андрей в сопровождении старшего сержанта искали нас весь день и не нашли, решили еще наведаться в комендатуру и возвращаться в часть. Мне тоже, уже измученной, испереживавшейся, посоветовали ехать в комендатуру и там ждать, там даже комната для встречи есть, но откуда было мне об этом знать?! Хожу по этой комнате от окна к окну, отчаиваюсь и вдруг вижу: идут два солдатика к комендатуре, один похож на Андрея. Я выскочила из этой комнаты и, увидев Андрея, ринулась к нему навстречу по широченной каменной чистой лестнице… и как вцепилась в него — хочу поверить и не могу, а он, слышу, хлопает меня по плечу: «Мама!.. мама!.. Это я, Андрей… мама…» Подошел дежурный офицер, довольно крепко взял меня за предплечье и Андрея тоже, сказал: «Не положено», — и проводил нас в ту комнатку.
Я рассматривала Андрея: слава Богу, живой! Платком стираю пыль с его лица и все смотрю, смотрю: мой и не мой — военная форма да еще в чужой стране — это такая преграда… Скоро в дверь постучали, вошел тот же дежурный офицер и сказал, что с минуты на минуту пойдет в город машина, подскажете название отеля — довезут. Мы как протрезвели и ринулись вниз по все той же парадной лестнице, солдатик проверил у нас документы и показал на машину. Мы к ней. Он же, солдатик, помог мне взобраться в кузов, затем Андрею, пожал руку и откозырял.
Время подходило к обеду. Старшая по группе Татьяна, молодая, проворная женщина и она же моя соседка по жилью, тут же распорядилась, что пообедаем, а потом в номер, закроемся — и нас нет. В ресторане том только наших (из группы) более тридцати пар глаз, а там военные разные, и с женами, и кого только нет — ресторан же! Ребята мои головы опустили, ждут, рады бы уйти, да не знают, удобно ли? Можно ли? Татьяна моя подозвала официанта, а я ей, Татьяне уже сказала, что денег полон кошелек, чтоб накормили, как следует… Тот принес пиалку с супом не
