с супом, одним словом, с жидким блюдом, поставил перед Татьяной, она передвинула ее Андрею, тот принес вторую, снова поставил перед нею, она — свою — перед сержантом… Мы все равно своих порций дождались, ребята швыркнули из ложек разок-другой и все, и отставили пустые посудины, тогда официант принес нам с Татьяной по второму: немножко зеленого горошка, немножко салата и крыло от курочки. Татьяна повелительно глянула на официанта и подозвала фрау Лиду — еврейку, нашу переводчицу, мол, закажите для ребят, что получше. И та ответила нагло, что это в ее обязанности не входит. «Ах так!» — Татьяна снова зовет официанта к себе и велит, чтоб подали по порции ребятам, подала сколько-то марок. Тот принес того-сего, под названием «второе», взял марки, толкнул в карман свой боковой, уже не тощий, а мы, не дожидаясь «третьего», все сложили в одну тарелку, другой прикрыли, завернули в салфетку четыре кусочка хлеба и демонстративно вышли из зала. Успели войти в номер, повернули ключ и замерли, потому что к нам тут же постучали. Немного погодя, разложили на столе еду, которую принесли из ресторана и которая была с собой, на всякий случай, Татьяна извлекла бутылку водки — одну сдали в общий котел, чтоб на встрече угощать немцев, заявив, что мы непьющие, хватит и одной.
Ребята чуть оживились, сняли гимнастерки, умылись, вздохнули с облегчением и, пока садились за стол, я опять не могла оторвать глаз от Андрея: в беленькой майке, коротко стриженный, даже немножко улыбчивый — наш Андрей, привычный. Никогда на ум не приходило, что военная форма может так «подменять» человека — внешне, по крайней мере, но и внутренне, надо полагать, присутствие военной дисциплины, наверное, даже во сне полностью их не покидало… Но если вспомнить стихи рядового Энли Смайлза… Он пишет в стихотворении «Дежуря ночью»:
По казарме, где койки поставлены в ряд,
Я иду и гляжу на уснувших солдат.
На уставших и крепко уснувших солдат,
Как они непохоже, по-разному спят.
Этот спит, усмехаясь чему-то во сне,
Этот спит, прижимаясь к далекой жене.
Этот спит, одеяло стянув со спины,
В самовольных отлучках находятся сны.
А у этого сны, как подснежник, чисты,
Он — ладонь под щекой — так доверчиво спит…
Я не спрашиваю, как спится Андрею, и, вообще пока ни о чем не спрашиваю. Захочет, настанет время, примется рассказывать сам, пусть выборочно.
Угощаем ребят, чтоб ели, чего уж есть. Постель им приготовили на нашей двухспальной кровати, а мы с Татьяной будем спать на широком диване. Ребята быстро захмелели. Я все посматриваю на Андрюшину майку и не раз уж предложила, что постирала бы и она бы быстро высохла. Он тогда и поясняет, мол, она совершенно чистая, и постельное белье у нас такое чистое — с порошком стирают, — даже после занятий, особенно после работы, ложиться на него боязно. А это не грязь — показал на черные по всей майке точки. Это нам выдали советские байковые одеяла — черные, а пододеяльников нет, вместо них простыни, они ночью собьются, а одеяло «отпечатается», — пошутил.
Рассказали, как долго нас искали. Устали до изнеможения, решили, что зайдем еще в комендатуру, может, там ты была, спрашивала. А если ничего в комендатуре не узнаем, пойдем на электричку и поедем в свое хозяйство, хотя, конечно, будет очень и очень жаль, я очень тебя ждал…
Скоро ребят наших, усталых и сытых, наконец-то потянуло на сон, они легли и быстро уснули, а мы с Татьяной не спали долго. Все прибрали, подворотнички подшили, формы щеткой почистили и сапоги и все поглядывали на мальчиков, таких спокойных, родных и до сердечной тоски милых. Уезжать им в семь утра, чтоб к десяти быть в части. Знать бы, так и увольнение, может, продлили бы, а тут — сутки и только.
Подъем в группе в восемь утра, завтрак — в девять. Все успеем, главное проводим. Я предложила утром Андрею плоскую бутылочку с коньяком, мол, может, командиру подаришь, что отпустил. А он переглянулся со своим сопровождающим и сказал, мол, лучше ребят угостим, а этих, чиновников, уж и так заугощали.
Расставание было коротким. Не зря говорится: короткое расставание — малые слезы. Обнялись, расцеловались, Андрей, чтоб не расстроить меня и самому сдержаться, сказал «Пока! Не болейте! Скоро дембель. Приеду уж на новое место — за вами прямо не утонишься…» — невесело пошутил. Ребята почти на ходу шагнули в вагон, и поезд плавно вышел из тупика.
А тут они с сержантом, сопровождавшим Андрея, вспомнят и будут рассказывать, как возвращались в свою часть, в Карл-Маркс-штадт. Ехали в открытых машинах. Чистые, прибранные и повеселевшие — отвечали, старались отвечать улыбками и приветствиями населению, которое высыпало на улицы, выстроилось вдоль дороги, на протяжении всего пути. В первых машинах офицеры в нарядных мундирах, на лицах значилось ясно: они — победители! Им преподносили шампанское, торты, цветы, да и вся дорога была усыпана цветами. А в наши машины то и дело залетали пакеты, а в них шкалик — непременно фрукты и сдоба. Нам хорошо, нам это очень даже нравилось. Скоро мы сообразили и установили очередь на те шкалики, не держим их на виду, а так, в пакетах, отопьем, а закусываем, как полагается, безо всякой маскировки, отпиваем — закусываем. Весело нам так сделалось, что мы уж и песни запели… Командиры, видать, смекнули что-то, заглядывают в кузова, а у нас только пустые шкалики по полу и более никаких признаков, а то, что настроение хорошее, — так домой же едем…
Вернулась я из Германии, повидалась с Андреем, посмотрела, как «побежденные» живут, а наши ребятишки… И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я ощутила такую страшную, огромную жалость ко всем абсолютно, даже к пьяным, — пьяный проспится; на улице которых увижу, и к хабалкам-продавщицам… ко всей этой толпе разнесчастных моих соотечественников, разных в своем стремлении к счастливой и красивой жизни, или смирившихся с тоскливым безнадежным существованием… Всех хотелось обнять и облить слезами. За что?! Ну чем мы хуже тех «побежденных»?! Мы же лучше. Но эта постоянная и все нарастающая нужда, беготня за тем, за другим — купишь не купишь — полностью отнимает все: мозги, чувства и время.
После демобилизации, рассказывал Андрей, когда ехали через Польшу и Украину — выкидывали свои шинели и бушлаты: мы ж домой едем, а они, жители, такие обносившиеся, худые,
