все бутылки мои еще тепленькие, раскатились, а я здоровехонька, даже голова не болит! С той поры, с той ночи я решила, что пусть лучше снова останусь одна с ребенком, теперь уже с двумя, но буду делать и предпринимать все, что только от меня как от матери, вынашивающей плод во чреве своем, зависит: двигаться-то я и так двигаюсь предостаточно, буду стараться есть даже тогда, когда чувствую отвращение к еде, лишь бы это было полезно ребенку, и настанет срок, и я рожу его…
И когда наступил срок, и когда у меня родился ребенок, в сильных муках я, превозмогая слабость и усталость, рассмотрела, что у мальчика есть ручки, ножки, глазки, что он — нормальный ребенок, что я не успела ему навредить, тогда я глубоко и облегченно, как, наверное, никогда ни до того, ни после, вздохнула, попросила хлеба с солью, съела и уснула, крепко, первый раз за все то время, пока пыталась любыми средствами убить его в себе, и проспала до утра. Я не слышала, как меня переместили в палату, услышала, когда будили, чтоб покормила ребенка, а то скоро унесут обратно. Он хорошо ел, я с любовью и нежностью передавала ему вместе с молоком все лучшие соки жизни. И даже зарекалась, чтоб еще хоть раз, хоть когда-нибудь я соглашусь на подобное — нет и нет!..
Но потом было столько всего и всякого, когда не хватало моих сил и разума для сопротивления не брать греха на душу, не лишать жизни только что еще зародившегося дитя, я шла на это, переживала унизительное кощунство над собой и освобождалась от дитя. А потом не знала, как живым детям глядеть в глаза — этим дала жизнь, а тому почему-то нет. И так бывало не раз и не два, и после, когда я, опустошенная душой и телом, возвращалась домой, занималась воспитанием детей, работала, хлопотала по дому, и всегда страдала от душевной муки, если болел Андрей, всегда как проклятие несла в себе: «Это мой грех! Это моя вина…» Но когда мне в больнице отказали в этой, которой по счету, не знаю, операции, после, когда опять женская беда нависла надо мной — не могли же мы, молодые, усталые от войны и от нужды, отказать себе в единственном личном удовольствии! — я уже не обращалась в больницу: знала, коль сам Сталин своей волей и властью запретил аборты именно в то время, когда русская нация могла и должна была пополняться юными жителями земли русской, обновиться их звонкими голосами, когда и он должен был понимать, что «дети — цветы будущего», и вообще, дети — это будущее поколение. Я встретила приятельницу, с которой мы были давно знакомы и поделилась своим горем, вместо того чтобы поделиться радостью — это было бы так естественно! Она выслушала меня, погоревала, хотя при нормальной жизни порадовалась бы, и сообщила, что сама тоже недавно стала детоубийцей, и тоже не от радости, пообещала помочь. И не далее как вечером, стукнув в дверь, вызвала меня и сказала, чтоб я приготовила три сотни, чистую простыню, мыло, йод, платок и приходила бы к ним завтра днем, когда у них никого не бывает дома…
Я в ту ночь не сомкнула глаз, не плакала, только смотрела на спящих детей, ни сном, ни духом не ведающих о том, что завтра они, если мне не повезет, останутся сиротами… без вины виноватыми, на мужа смотрела, такого любимого и такого как бы уже отстраненно-далекого… Но утром виду не подала, проводила его на работу, я же из-за того, что частенько болел Андрюша, временно уволилась и, чтоб хоть как-то поддержать не достаток, но терпимую жизнь семьи, много вышивала в люди, выбирала время поудобней и бралась за красивое занятие, что из того, что не для себя, потом я и детям буду вышивать платья и рубашечки, и мужу, и себе платья, но это потом…
А тогда попросила соседку подомовничать — очень уж мне надо сходить в одно место, безотлагательно надо, оставила детям еду и одежонку и направилась с узелком по заветному адресу. Приятельница меня уже ждала, и не одна, но быстро вышла ко мне навстречу, спешно спровадила в комнатку дочери-школьницы, велела приготовиться и главное — она чуть помедлила и прямо мне сказала:
— Миля, ты извини, но я завяжу тебе глаза… Я-то тебе верю и знаю, что ты под страхом пытки никогда никому ничего не скажешь: кто? где? когда? — если даже, не дай Бог, не с первого раза все получится и ты, боясь за ребят, соберешься обратиться за помощью в больницу… Скольких уж акушерок судили, в основном их выдали те, которые валялись перед ними на коленях и умоляли помочь…
— Господи! Да мне хоть что… Только чтоб помогли.
Через два часа я была уже дома. Акушерка, которую я никогда не видела, сказала, что срок порядочный, что выкидыш произойти может не сразу, даже, может, и не завтра, но я думаю, надеюсь… выздоравливайте, — сказала и вышла из комнатки. Приятельница принесла мне сладкого горячего чаю, все завернула в газетку, кроме денег, проводила до крыльца, поцеловала и вернулась в дом.
Вечером я, как обычно, умыла ребят, ножки особенно, и уложила спать, поразговаривав с ними маленько. Муж тоже быстро уснул, а я ушла в кухню, притемнила свет, чтоб только мне было удобно, светло шить, и все прислушивалась к себе.
Ранним утром я освободилась…
* * *
Андрей еще школьником начал подбирать домашнюю библиотеку. И серию «Жизнь замечательных людей», которая у нас имеется почти полностью. Ею тоже он занимался, но когда мы уехали сюда, в Сибирь, она стала редко и нерегулярно пополняться, потому что некому стало заниматься ею и следить за новинками. Школу Андрей закончил нормально, и они с Иринкой, каждый по-своему, стали готовиться для поступления: Андрей в университет, Ирина в пединститут. Мы посоветовали Андрею подать заявление и документы на биофак — интересная, перспективная работа, может быть, и наука. Андрей помалкивал, не говорил ни да, ни нет. А когда пришел и сообщил, что подал документы, мы с отцом в один голос: «На биофак?» — «Нет, на исторический. Я же не говорил вам, что хорошо, на биофак. Я говорил — подумаю».
С первого раза Андрей в университет не поступил — как бы не хватило одного балла. На самом же деле некоторые из членов приемной комиссии пытались приобщиться к литературе, предлагали Виктору Петровичу прочитать их
