подчистую…», 1976; черновик — АР-252), «Я
возражаю другу-демагогу» («Аэрофлот», 1978; черновик /5; 560/
), «Который в фетрах, давай на
спор: / Я — на сто метров, а ты — в упор» («Песня спившегося снайпера», 1965), «Делать нечего — портвейн он
отспорил» («Сказка про дикого вепря», 1966), «Я первый из людей вступаю в
спор, / Поправ законы, первый на земле» («Про любовь в каменном веке», 1969; черновик /2; 471/), «Он пока лишь затеивал
спор / Неуверенно и не спеша» («Прерванный полет», 1973), «Был
спор, не помню с кем» («Горизонт», 1971; черновик — АР-3-114), «Мне судьба — до последней черты, до креста /
Спорить до хрипоты, а за ней — немота» (1977).
Мотив «спора до хрипоты» представлен также в черновиках «Чужой колеи», где про «чудака» сказано: «Здесь спорил кто-то с колеей / До одури» /3; 449/; в стихотворении «Вот я вошел и дверь прикрыл…», где лирический герой кричит на начальника лагеря: «Я снова вынул пук бумаг, / Ору до хрипа в глотке: / Мол, не имеешь права, враг, — / Мы здесь не в околотке!». Кроме того, в черновиках «Райских яблок» лирический герой скажет: «Я читал про чертей — / Я зарежу любого на спор'» (АР-3-157), — что напоминает еще один набросок за тот же период: «И вот когда мы к несогласию пришли, / То я его не без ножа зарезал» /5; 621/. И вообще, как вспоминал о Высоцком Алексей Штурмин, «спорить с ним было совершенно бесполезно»[907].
12) «Расстроенный, я, не глядя на доску, делаю ход».
И этот мотив часто встречается в стихах: «Наугад, как ночью по тайге» («Честь шахматной короны»), «Ответный залп — на глаз и наугад» («Еще не вечер»), «Мы плетемся наугад, нам фортуна кажет зад» («У нас вчера с позавчера…»).
13) «“Что вы делаете? — в ужасе кричит он. — Это же… Это же…” — он не находит слов. — “Что? Опять не по правилам?” — угрожающе спрашиваю я, готовый тотчас же прекратить игру» = «Я его фигурку смерил оком, / И когда он объявил мне шах, / Обнажил я бицепс ненароком, / Даже снял для верности пиджак».
В обоих случаях герой понимает, что если он будет играть «по правилам», то неминуемо потерпит поражение, и поэтому действует по-своему.
14) «Вероятно, я сделал какой-то глупейший, нелогичный ход и этим помешал ему завершить атаку. Я моментально чувствую это и решаю продолжать в том же духе» = «Если он меня прикончит матом, / Я его — через бедро с захватом, / Или -ход конем… по голове!».
15) «“Так никто не ходит!” — кипятится мой противник. — “Никго не ходит, а я пошел! Мои черные фишки. Куда хочу — туда иду”» = «Но позвольте самому / Решать, кого любить, идти к кому. / Но, право, все же лучше самому!» («У меня друзья очень странные…», 1971).
16) «Он начинает бегать вокруг стола» = «Шифер стал на хитрости пускаться: / Встанет, пробежится — и назад.
17) «Он садится, встает, стонет, кричит, а я хладнокровно, не глядя на доску, делаю ходы».
Об этом же хладнокровии говорит и лирический герой: «Теряю я голову редко» («Песня летчика-истребителя», 1968; черновик /2; 388/), «Я не волнуюсь, я и не грущу, / Я изнутри спокоен и снаружи, — / Учтите, я привык к вещам похуже, / И завсегда я выход отыщу» («Она была чиста, как снег зимой», 1969; черновик /2; 495/), «А я! Я — что! Спокоен я, по мне — хоть / Побей вас камни, град или картечь» («Я спокоен — он мне все поведал», 1979).
Кроме того, ситуация, когда противник героя «встает, стонет, кричит», а сам герой не обращает на это внимание, встретится еще в двух спортивных произведениях — «Песне про правого инсайда» и в эпиграфе к стихотворению «С общей суммой шестьсот пятьдесят килограмм…»: «Спокойны мы, пусть бесится противник!» /2; 432/, «Пускай мои противники / Сжимают кулаки, / Останусь я спортивненький / До гробовой тоски» (АР-13-28) (на концертах последние две строки звучали в таком виде: «Но я такой спортивненький, / Что страшно говорить», — в чем видится явное сходство с «Песней про Джеймса Бонда»: «Настолько популярен, / Что страшно рассказать»).
18) «…он <…> оаконец взмолшгся: ‘оДалайтеразменяем нескоеъкн фигур, чтобы прекратить этот хаос!” — “Нет! — жестоко говорю я и иду королем”» = «Предложил нурами поменяться — / Ну, еще б ему меня не опасаться, / Я же лежа жму сто пятьдесят!».
19) «Еще немного, и, бесполезно поборовшись со мной, он смешивает прячет
их дрожащими руками л, оказав: “Это черт знает что”, - сг попьощаофлоь, уходит. Поле боя за мсое!».
Как видим, противник героя признал, что не в состоянии справиться с ним, и прекратил борьбу, так как тот играет не по правилам, а в 1972 году герой, хотя по-прежнему играет не по правилам, но уже оказывается на грани поражения и довольствуется ничьей.
***
Примерно в одно время с шахматной дилогией идет работа над «Горизонтом» (1971), и между ними наблюдается интересная общность: «Спать ложусь я — вроде пешки, / А просыпаюся ферзем!», «В мире шахмат пешка может выйти — / Если тренируется — в ферзи!» = «И даже лилипут, избавленный от пут, / Хоть раз в году бывает Гулливером» (АР-3-114).
Сразу устанавливается аналогия: лилипут превращается в Гулливера, а пешка — в ферзя (похожий мотив присутствует в стихотворении «Он вышел — зал взбесился…» и в «Песне синей гусеницы»: «Низы стремились выбиться в Икары, / В верха, как всех нас манит высота» (АР-12-60), «Мне нужно замереть и притаиться — / Я куколкой стану, / И в бабочку в итоге превратиться — / По плану, по плану» /4; 116/). Причем здесь можно заметить еще одно сходство: «Хоть раз в году бывает Гулливером» (АР-3-114) = «И выходят изредка в ферзи» (АР-13-73).
Живя в советском обществе, Высоцкий действительно ощущал себя пешкой и лилипутом. Поэтому он пытается утвердить себя как личность: «Я в колесе не спица» («Я бодрствую, но вещий сон мне снится…», 1973), и заявляет о своей уникальности: «Кстати, я — гусь особенный» («Песенка-представление Робин Гуся», 1973), «Но подо мной написано: / “Невиданный доселе”» («Гербарий», 1976). Эту же мысль находим в черновиках «Песни мыши» и песни «Ошибка вышла»: «Да нет, я же — мышь непростая» (АР-1-130), «Он дока, но и я не прост» /5; 387/.
А в «Памятнике» (1973) лирический герой прямо назовет себя гигантом: «Я при жизни был рослым и стройным»
