мир вкатился,
чуждый нам по духу». Да и окружающие люди оценивают его творчество как чуждое: «Вот и пусть свои
чуждые песни / Пишет там про Версальский дворец!» («Не волнуйтесь!», 1969). Отсюда — ощущение себя изгоем: «Мы — как изгои средь людей» («Мистерия хиппи», 1973).
В «Чужой колее» герой выбирается из колеи; в стихотворении «В лабиринте» вырывается из лабиринта; в «Гербарии» — из гербария; в «Балладе о гипсе» мечтает освободиться от гипса («Во сне я вырываюсь из-под гипсовых оков»), а в песне «Мои капитаны», где ему «расставила суша капканы» (как в «Человеке за бортом»: «Я пожалел, что обречен шагать / По суше…»), говорит: «Я теперь в дураках — не уйти мне с земли», — но всё же мечтает вырваться на свободу: «Нет, я снова выйду в море» (как в том же «Человеке за бортом»: «Пусть в море меня вынесет…»).
Оказавшись в безвыходной ситуации в «Моих капитанах» и в «Погоне», лирический герой ругает себя за это: «Я теперь в дураках — не уйти мне с земли» = «Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза! / Ведь погибель пришла, а бежать — не суметь!» (эта же ситуация повторится в одном из последних стихотворений — «Неужто здесь сошелся клином свет…», где его убивают ножом: «Уже не убежать…» /5; 590/).
Как видим, во всех этих произведениях реализуются одни и те же мотивы и, соответственно, действует один и тот же лирический герой, выступающий в разных ролевых ситуациях.
Следует также заметить, что в «Чужом доме», где «дом притих, погружен во мрак», герой погнал своих коней «из смрада, где косо висят образа». Данное описание явно напоминает «Мою цыганскую» (1967): «В церкви смрад и полумрак… Нет, и в церкви всё не так» («мрак» = «полумрак»; «из смрада» = «смрад»; «образа» = «в церкви»). Этот же смрад фигурирует в песне «И душа, и голова, кажись, болит…» (1969): «Запах здесь… А может быть, вопрос в духах?», — от чего герой также хочет сбежать: «Я б отсюда в тапочках с тайгу сбежал, — / Где-нибудь зароюсь и завою!».
Но перед тем, как погнать коней прочь, герой пытался узнать у обитателей чужого дома о причинах происходящего: «Кто ответит мне: / Что за дом такой? / Почему во тьме, / Как барак чумной?». Также и находясь в лабиринте, он говорил: «Я тороплюсь, / В горло вцеплюсь — / Вырву ответ»
Однако люди в большинстве своем свыклись с таким положением дел. Лирический герой обращается к ним с просьбой: «Я их прошу путь указать» (АР-2-31) = «Укажите мне край, где светло от лампад». Но в первом случае его ожидает мазохистский ответ: «Слышится смех: / “Зря вы спешите: / Поздно! У всех / Порваны нити!”»; а во втором — люди признаются, что так они живут веками: «А в ответ мне: “Видать, был ты долго в пути / И людей позабыл — мы всегда так живем. <…> Долго жить впотьмах / Привыкали мы”»[998].
Такая же атмосфера царит в двух ранних произведениях, где олицетворением всей страны является не дом, а город: «Думал я — наконец не увижу я скоро / Лагерей, лагерей, / Но попал в этот пыльный, расплывчатый город / Без людей, без людей. / Бродят толпы людей, на людей не похожих — / Равнодушных, слепых…» («Так оно и есть…», 1964), «Он ходил в задыхавшемся городе, / И его там заметили люди. / И людскую толпу бесталанную, / С ее жизнью беспечной и зыбкой, / Поразил он спокойною, странною / И такой непонятной улыбкой» («Из-за гор — я не знаю, где горы те…», 1961). Точно так же будет задыхаться лирический герой в стихотворении «В лабиринте»: «В городе этом — / Сплошь лабиринты: / Трудно дышать, / Не отыскать / Воздух и свет». Поэтому в стихотворении «Из-загор…» он говорил: «Надо — к солнцу и свету!». А в концовке стихотворения «В лабиринте» читаем: «Всё! Мы уходим к свету и ветру». Кроме того, между этим стихотворением и «Так оно и есть…» имеются еще некоторые сходства: «Вспомните миф, старый, как мир» (АР-2-30), «Так полагалось, что в этой стране — зверь убивал» (АР-2-32) = «Так оно и есть, / Словно встарь, словно встарь <.. > А если много знал — / Под расстрел, под расстрел» («старый, как мир» = «словно встарь»; «Так полагалось» = «Так оно и есть»; «убивал» = «под расстрел»); «Сколько их бьется, людей одиноких» = «Бродят толпы людей, на людей не похожих».
Помимо того, песня «Так оно и есть…» во многих отношениях предвосхищает «Чужой дом»: в первом случае «бродят толпы людей, на людей не похожих», а во втором герой бежит из чужого дома туда, «где люди живут и как люди живут».
В ранней песне он увидел «равнодушных, слепых» людей, которые в «Чужом доме» сами признаются: «Долго жить впотьмах / Привыкали мы».
Лагерная действительность в песне «Так оно и есть…» уравнивается с волей: «Думал я: наконец, не увижу я скоро / Лагерей, лагерей, / Но попал в этот пыльный, расплывчатый город / Без людей, без людей», — а в «Чужом доме» герой называет этот дом «чумным бараком», который тоже «без людей»: «Никого — только тень промелькнула в сенях». Поэтому и «расплывчатый город» соотносится со «смутным, чудным разговором», затеянным обитателями чужого дома. А эпитет пыльный объясняется наличием в чужом доме «черной копоти».
И, наконец, если в первом случае герой спрашивает себя: «Так зачем я так долго стремился на волю / В лагерях, в лагерях?!», — то во втором люди скажут ему: «Видать, был ты долго в пути / И людей позабыл…» (а «лес стеной», с которым он столкнулся в «Погоне», является синонимом лагеря или «гиблого места»).
Интересно, что самым ранним аналогом «пыльного, расплывчатого города» из песни «Так оно и есть…» является стихотворение «Киев — скучный город» (1958–1959), написанное еще в Школе-студии МХАТ: «Куда пойти — людей мильоны, / И
нет знакомого лица»[999] [1000] [1001] [1002] = «Я заглядывал в черные лица прохожих — / Ни своих, ни чужих»; «Гуляют люди-изваянья»789 = «Бродят толпы людей, на людей не похожих». Причем строка «Я заглядывал в черные лица прохожих» имеет и более точное соответствие в стихотворении: «А в рожу взглянешь — ищешь камень. / Да жалко — улицы метут»790. Концовка же этого стихотворения: «А одному сподручно ехать
