моего товарища зайти ко мне домой передать рыбу и сказать маме, куда я пошел на буксире.
На палубе было прохладно и неуютно. Ушел в рубку, и мы спокойно разговаривали. Ничто не предвещало беды. Подошли близко к берегу, я показал, где обычно по трапу сходили на берег люди, и буксир осторожно туда подошел. Меня удивило, что капитан этого не знал. Мы сошли на берег и пошли к виднеющимся недалеко домам. Мрачная картина предстала перед глазами. Двери, окна домов были заколочены, старая изношенная техника была брошена, в поселке аэропорта не было ни души. И только кучи мусора, консервных банок и бумаг напоминали, что здесь четыре месяца назад кипела жизнь.
Наступили сумерки, подул слабый ветерок, и стало холодно. Мои «попутчики» сказали мне ждать их на улице, а сами вошли в дом, стоящий близко к тропинке, ведущей в аэропорт. Я замерз, хотел есть и решил их поторопить. Вошел в дом и спросил, скоро ли они освободятся. Это была моя ошибка. В свете уходящего дня я увидел удивленно глядящего на меня сидящего на голых нарах, где не было матраса, подушки и одеяла, крепкого, спортивного телосложения, молодого человека. Бросилась в глаза хорошая, красивая одежда: свитер, брюки спортивные и белые «тапочки». В Эгвекиноте такой обуви ни у кого не было. Позже я узнал, что они назывались кроссовками. Этого человека я видел впервые.
Капитан буксира и человек с портфелем стояли перед молодым человеком и что-то ему рассказывали. Я их поторопил и, выходя из дома, услышал только одно слово – убрать. Я понял, что влип в нехорошую историю. Вышел на улицу и первым делом подумал, что надо бежать, но куда бежать? Расстояние от старого аэродрома до трассы сорок километров, наступает ночь, оружия у меня нет, кругом звери, я просто не дойду.
Пока я размышлял, из дома вышли «попутчики» и зло отругали меня за то, что вошел в дом. К буксиру шли молча, только капитан бубнил одно и то же – зачем ты зашел в дом. Я устал им повторять, что уже поздно и мама моя нервничает, я замерз и хочу есть.
Так мы дошли до буксира и пошли обратно в Эгвекинот. Наступил вечер, стало очень темно, только вдали виднелись редкие огни морского порта да черная бездна залива Креста, которую высвечивал впереди прожектор буксира. На палубе стоять было холодно, я зашел в рубку.
Эти двое о чем-то разговаривали. Я услышал обрывки их разговора, где были слова: нефтебаза, автобаза, 13-й километр, где была теплоэлектростанция. Разговаривая между собой, они не обращали на меня никакого внимания, как будто меня уже нет. Все мои мысли были заняты одним, как мне их убедить, что я не представляю для них угрозы. Я понимал, что этот главный с портфелем уже принял решение выполнить приказ своего шефа – меня убрать.
Однако я был спокоен. Работая в поисковых геологических партиях в экстремальных условиях, я воспитал в себе силу воли, а порой и мужество в преодолении речных преград, холода и голода в этой тяжелой нашей работе. Вот и сейчас, без нервов, я попытался убедить этих нехороших людей, что мне безразлично, кто они и зачем они были на старом аэродроме.
Буксир шел по середине залива. Морской порт приближался, уже были видны очертания слабо освещенного пирса. Я чувствовал, что приближается момент развязки. Но они что-то медлили выполнить приказ своего шефа. Меня практически спас капитан. Он высказал свое предположение, что на пирсе меня может ждать мама, а так как уже поздно и темно, то с ней еще будет кто-нибудь. «Если мы его уберем, то нас повяжут пограничники». Мужчина с большим портфелем согласился с этими доводами и буркнул, что еще успеем.
Я стоял по правому борту буксира, собрав всю свою волю в кулак, и смотрел на пирс с надеждой, но там не было никого. Капитан был занят швартовкой, моторист с физиономией уголовника находился в машинном отделении, а «шеф» с портфелем как-то с подозрением смотрел на меня и искал глазами встречающих на пирсе. Как только борт буксира коснулся пирса, я выпрыгнул и побежал изо всех сил к воротам морского порта. За воротами в лагуне и на берегу стояли лодки, вельботы, баржи. Плохое освещение порта помогло мне спрятаться. Сердце мое колотилось, я практически не дышал, замер. Услышал, как кто-то пробежал по дороге. Это был моторист. Через некоторое время он возвратился обратно, и я услышал, как он сказал, что меня не догнал, но к пограничникам я точно не пошел. Все стихло, но я еще некоторое время продолжал лежать. Затем поднял голову, посмотрел на ворота порта и вокруг. Вышел на дорогу и побежал на пограничную заставу. Попросил часового на вышке вызвать старшину. Ко мне вышел дежурный офицер, сказал, что старшина в наряде, и спросил, может ли он мне помочь. Я рассказал ему, что со мной приключилось и где эти трое находятся. Пограничники проводили меня домой до самых дверей нашей с мамой комнаты.
Через несколько дней я встретил старшину в поселке. Спросил его, взяли ли подозрительных личностей. Сеня был удивлен, что я в курсе этих событий, ведь это было секретом. Он хитро улыбнулся и сказал: не волнуйся, все в порядке.
На протяжении многих лет я вспоминал этот случай в заливе Креста, но попробовал написать о нем только теперь.
1958
Вперед, на Север
Переправа лошадей через реку Амгуэму
Наконец-то после долгой зимы наступила весна 1958 года. Я с нетерпением ждал выезда в поле, начала полевых работ. Меня определили в Чантальскую поисково-съемочную партию. Начальник партии Арчил Григорьевич Малтизов был коренастый, спортивного телосложения осетин. С первым бортом Ан-2 он вылетел с рабочими и снаряжением на «весновку» в район предстоящих полевых работ в верховье реки Чантальвэргыргын.
Техник-геолог Володя Панаркин, я и пятеро рабочих вместе с людьми другой полевой партии и караваном навьюченных монгольских лошадей в первых числах июня вышли со 172-го километра Иультинской трассы. Во главе этой экспедиции шла с ревизионной проверкой геологических партий начальник Восточно-Чукотской геологической экспедиции Любовь Михайловна Шульц.
В проем в пять метров между недостроенным мостом и берегом рабочие уложили бревна и доски для прохода лошадей. Конюх тянул лошадей, связанных между собой уздечками. Справа и слева от узкого настила бурлила многоводная река Амгуэма.
Лошади, чувствуя опасность, фыркали и не хотели идти. Их невозможно было сдвинуть с места. С недоверием
