Дедушка принялся размахивать мешком во все стороны. В тот же миг из крапивных зарослей высунулись головы: сначала одна, потом две, пять — сотня. А вот и тело монстра, состоящее из утиной стаи! И все ради одного самца! Никто из них не похож на селезня кряквы: оперение цвета опалой листвы и коричнево-серые клювы. Они выглядят и ведут себя иначе. Самки гораздо любопытнее и озорнее.
Одна из них, с самым светлым оперением на голове, вытянула шею, словно травинка к свету. Она набрала в грудь воздуха и завопила от удовольствия, глядя на едва поднявшееся солнце. Ее вопль звучал мощно и чисто. С первой ноты я замер… У утки голос оперной дивы.
Как после ля, по которой настраивается весь оркестр, сотни особей закричали в унисон. Ветви высоких деревьев задрожали. Все кряквы начали петь и подняли невероятный галдеж. Ничего другого не слышно. Отец знаками показывал мне приблизиться или отдалиться, поскольку я не пони мал, что делать, и не мог разобрать его слов. Дедушка, оглохший задолго до того, не испытывал особых трудностей… Сотни клювов повернулись к солнцу и запели хором. Едва просвет в небе исчез, ансамбль умолк. Вновь воцарилась тишина, и отец с дедушкой решительно направились прямо к крапиве, не говоря ни слова. Папа махнул рукой, приказав следовать за ним. В шорохе крыльев и оперения самцы с самками засуетились, пытаясь взлететь. Напрасно. Их тела словно прилипли к земле. Они топтались перед нами, как испуганные ящерицы. Сотня особей застряла в углу парка — точно в воронке. Подобно пастуху, разбирающему шерсть при стрижке овец, отец поддевал сачком одну крякву за другой. Как только утка оказывалась в ловушке, он точным, уверенным жестом хватал ее за крылья.
Я наблюдаю за ним: он держит в руках обездвиженную птицу и протягивает ее к лучам солнца. Словно только что выиграл чемпионский кубок. Но что он делает? Безмолвная до того утка вдруг начинает протяжно петь. Набирая полную грудь воздуха, она разражается во все легкие длинными нотами. Долгое, громкое пение, достойное лучших певиц планеты, пронзает весь парк. «Куиинн… куиинн… куиинн… куиинн… куиинн…» Звуки вырываются по пятеро. Похоже, оба члена жюри удовлетворены сюрреалистическим представлением. Дедушка, может, и глухой, но довольно кивает, а отец говорит:
— Очень чисто затянула.
И аккуратно кладет драгоценную добычу в мешок. Устроившись внутри, кряква успокаивается.
И не двигается. В мои обязанности входит держать мешок крепко и следить за тем, чтобы она не выпорхнула. Стоит лишь попытаться заглянуть туда, как отец кричит:
— Закрой мешок, а то она улизнет!
Но мне очень хочется погладить утку, поцеловать ее и отпустить. Отец стыдит меня:
— Ты чего расхныкался? Вернешься к матери! И слова сказать нельзя, как он тут же нюни распускает!
Я рыдал перед уточкой, угодившей в темный мешок. Я понимал, что ей тоже страшно. Мы оба попали в ловушку в глубине сада. Следующей птице, оказавшейся в сачке, к счастью, уготована другая судьба. Ее мраморное оперение свидетельствовало об уникальном голосе. Она набрала воздуха и издала обычный, несколько хриплый «куин». Отец тут же отпустил птицу, и та поспешила к своей стае в крапиве. Я выдохнул с облегчением…
Увы, из сотни особей с десяток угодили в мешок. Широко раскрыв клювы, певицы пели, обращаясь к солнцу. Каждая интонация звучала по-своему, неповторимо. Сильное, с напором пение, от которого дух захватывает. Я наблюдал за «длиннокриками», «короткокриками», «полукриками» и «тихонями»… Отец с дедушкой устроили настоящее прослушивание на открытом воздухе вокалисток, и все участницы мнили себя новыми лирическими или колоратурными сопрано с перспективным будущим. Высота нот, ритм и протяжность отрывков определяли роль каждой кряквы. Солисты кричали сильнее остальных, которых отправляли обратно к хористам в заросли крапивы.
Среди травы и тополей конкурс длился около часа. Наконец отец перевязал мешок соломенной веревкой и зашагал вперед, не дожидаясь меня. Дедушка смущенно улыбнулся. Я был поражен тишиной и спокойствием, царившими среди уток в мешке, в абсолютной темноте. Я представлял, как они переминаются лапками на головах другу друга, не осознавая, куда направляются. А кстати — куда?
Во дворе припарковался «мерседес». Рядом с трактором стояла пара мужчин в костюмах. Подходя к забору, отец воскликнул:
— Черт! Парижане уже приперлись.
Они обменялись любезностями. Говоря со странным акцентом, мужчины обсуждали привязь, ветра, хижину, бухту Соммы и крики. Я догадался, что дедушка дает парижанам в аренду уток с восхитительными голосами. Их расположат с учетом направления ветра миграции, чтобы птицы криками привлекли своих собратьев. Семья моего отца славится тем, что знает все о гнездовании и лучших певчих кряквах региона. Такая у моего дедушки профессия. Однако за годы охоты он оглох, и теперь папа брал на себя роль абсолютного слуха и выбирал особей. Без него — никакого мешка, никаких уток, никаких парижан… За купюру в сто франков, оставленную на столе, он вверяет гостям мешок с птицами и позволяет провести ночь в хижине. «Мерседес» тронулся, унося парижан к бухте. Они вернутся завтра днем с кряквами, и те вновь обретут свободу.
Покончив с обменом, отец с дедушкой отвели меня к подножию деревни Форест-Монтье. Прошагав пятьсот метров среди улочек и от единственного на всю округу кафе, мы оказались на пастбище в несколько гектаров без загонов и ограждений, которое пересекал весьма широкий ручей. Подставив лицо ветру в центре огромного поля, дедушка замер, после чего пару раз постучал палкой по земле. Он нахмурил брови, приоткрыл рот и издал негромкий, но пронзительный свист, втянув струю воздуха сквозь зубы. Звук поразительно походил на крик потерявшегося утенка. Краткий призыв, повторенный несколько раз, подействовал словно магнит. Я смотрел, как постепенно, в такт свисту, вода наполняется живностью. Сотни уток, до сих пор скрытых от глаз, сгрудились в ручейке. Дедушка неустанно продолжал звать.
Птицы, окружившие нас, отличались спокойствием и умиротворенностью. Мы оказались в море из самцов и самок кряквы, и те копошились рядом без всяких опасений. Отец держался поодаль, а дедушка продвинулся чуть вперед. Утки расступались, открывая проход, и гигантская толпа разделилась надвое. Тогда он издал еще один звук, слегка отличавшийся от призыва. Сигнал к отправлению. С палкой в руке он повернул в сторону деревенских улочек, преследуемый утками, выстроившимися в ряд. Он отвел эту импровизированную паству к устью реки, где вода была чище и цвели рясковые, которые обожало его стадо. Пастух птиц оставил уток там плавать в приволье.
В кабаке на деревенской площади хранится воспоминание об этом переселении — фотография в рамке, висящая над камином в зале. Фотограф поймал момент, когда дедушка, опершись на палку, смотрит вдаль, приставив ладонь козырьком, а вокруг него — вся утиная компания.
Мой селезень
— Пока я жива, никаких животных в доме!
Мама была непреклонна, когда речь заходила о собаках, кошках или даже курицах… Тем не менее у нас водилась кое-какая живность — главным образом, на головах. Кажется, мы с сестрой обзавелись самым приличным выводком вшей во всей деревне! Сын сапожника без сапог… Из всей гаммы медицинских шампуней у нас был доступ исключительно к просроченной продукции.
Последнее воскресенье августа. В Арресте ярмарка, мне девять лет, и впервые мне разрешено отправиться туда без сопровождающих. Все вокруг щелкает, взрывается, скрипит, вопит… Тир с разноцветными шарами, качели на цепях, вращающиеся на головокружительной скорости, гигантская сладкая вата, приготовленная еще более внушительной дамой с жирными руками, а перед торжественным залом — железное корыто с водой для коров, большущее, круглое, словно луна.
Его окружили металлическими заграждениями, перекрыв тем самым публике доступ к водоему. За забором столпились десятки людей и громко смеялись. Как можно скорее я пробрался сквозь них и увидел предмет небывалого веселья — утята! В корыте плавали три утки, пойманные рано утром во дворе какой-то фермы. Пернатые не верили собственному счастью — столько чистой воды в августе!
