— Пять франков за три кольца, пять франков за три кольца! — орал малец Пьер.
В толпе каждый дожидается своей очереди, чтобы с хирургической точностью бросить кольцо в водоем. В случае если кому-то удастся чудом окольцевать утиную шею, везунчик сможет вернуться домой с пернатым в колье под всеобщие возгласы восхищения. Однако у удачи свои законы: приходится наблюдать за доброй сотней участников, прежде чем кто-то преуспеет. Как только победитель забирает утку, из плетеной корзины достается следующий лот, чтобы у всех были равные шансы.
Я всматриваюсь в поведение уток и замечаю, что одна из них придумала некий трюк. Точнее, придумал — передо мной восхитительный селезень кряквы, чье оперение на голове уже начало приобретать характерный зеленоватый перелив. Он так крепко держится на водной глади, что кажется, будто уперся лапами в дно. Безусловно, все вокруг хотят завладеть этим красавцем.
Метатели колец нацелились исключительно на него, но селезень оказался опытным: твердо решив не отправляться сегодня домой к незнакомцу, с каждым новым броском он погружает голову под воду, после чего кольцо звонко плюхается на поверхность — под общие возгласы разочарования.
Вдруг я слышу свою фамилию. Сердце замерло. Малец Пьер звал моих родителей — они все-таки пришли на ярмарку.
— Ну же, мадам! Пять франков за три кольца. Все средства пойдут на оплату поездок местного футбольного клуба.
И вот я вижу, как мама смело шагает вперед, отдает ему пять франков и берет три кольца. Я прячусь, готовясь стать посмешищем. Весьма уверенно она бросает сначала первое оранжевое кольцо, затем второе — синее, но они не долетают даже до корыта.
— Сильнее! — настаивает толпа.
Последнее, красное, кольцо чудесным образом отскакивает от края корыта, катится, словно эквилибрист, по изогнутой траектории вдоль стенки и падает в воду, точно велосипедист, едущий без тормозов. Оно погружается, затем вертикально всплывает и жалко плюхается на поверхность. Великолепный селезень, которого случайная траектория кольца застала врасплох, по своей привычке окунул голову. И вдруг на глазах у изумленной толпы птица выныривает, и на ее шее болтается кольцо победителя, оказавшееся там совершенно случайно.
Победа! Моя мама выиграла! Ей протягивают сопротивляющегося селезня, дальнего родственника древних ящеров, с коготками на лапках, клювом и мощными крыльями. Он явно собирается отомстить счастливице. Я прыгаю от радости, мчусь к матери и хватаю птицу, обездвиживая ее крылья по примеру фермеров, за которыми наблюдал столько раз. Держа селезня в руках, торжественно заявляю, что мы никогда не будем его есть. Муж учительницы предложил отдать птицу в живой уголок, пока мы не создадим все условия для пернатого…
Вечера напролет я поглощал книги по орнитологии. Кряква — Anas platyrhynchos из отряда гусеобразных и семейства утиных. Вес — от восьмисот пятидесяти граммов у самок до тысячи четырехсот у самцов. Одна из самых распространенных речных уток с очевидным половым диморфизмом. Оперение на голове и шейке самца блестящее зеленое. Самка же цвета опавшей листвы. Продолжительность жизни — двадцать девять лет. Но эту информацию я утаил и не сообщил матери.
Следующая неделя была посвящена приготовлениям к приему селезня. Основные заботы легли на плечи отца: покупка натяжного ограждения и столбиков для двора, песка, гравия и цемента, чтобы соорудить небольшой водоем. После уроков я бежал к своему питомцу в живой уголок. Приближаясь к птичьему двору, я легко узнавал его среди десятков других, плескавшихся в грязи, которая служила им ванной. Я изучил его как никто: его взгляд наблюдателя и наклоненную голову, его раздвоенный хвостик с оттопыренным кончиком и восхитительные сине-фиолетовые переливы на крыльях…
— Вот он!
— Нет, нет!
Мне показывают потрепанного беднягу-селезня, который, похоже, не в курсе, что он принадлежит к великому семейству утиных. Я категорически качаю головой, отчего родители несколько смущены.
— Нет! Нет! Нет! Я не хочу какую-то там утку, я хочу своего селезня!
Мама с папой переговорили, и я получил своего селезня. А всего за пару монет в придачу — прекрасную уточку Селезень заскучает без уточки — это всем известно.
Я часами сидел у кухонного окна, наблюдая за утиной парочкой, и узнавал их самые сокровенные тайны. Уточка всегда ходила впереди — именно ей принадлежат главные решения семейной жизни. Она определяет, когда купаться, а когда отдыхать. Постепенно селезень начинает всюду за ней следовать без малейшего сопротивления. Тем не менее пару раз в день, оказавшись в воде подле уточки, селезень раздувается, внезапно поднимает голову из воды, прижимает клюв к груди каштанового цвета и издает едва слышный высокий свист. Столько потраченных сил, чтобы выдать эту заурядную, пусть и чистую ноту!..
Однако этот звук, кажется, действует на уточку точно любовный манок. Она вертится вокруг селезня и прижимается, словно аллигатор, к водной поверхности. Затем выпрямляется и устраивается позади самца, наклонив голову на сорок пять градусов в его сторону и издавая прерывистую серию триолями — «ке-ке-ке». Она любит только его. А селезень, гордый от такой привязанности, вылезает из водоема и несколько раз шавкает: «псшит-псшит-псшит»… Она любит его, и он знает это… Успокоившись на некоторое время, он снова проявляет покорность.
Пение перьев
Мама собирает мне сумку на вечер: багет, газовая плитка и банка консервированной чечевицы. Мне шесть лет, и я впервые сопровождаю отца на охоту. У меня нет выбора — я старший в семействе. Согласно традиции, мне предстоит познать ночную бухту Соммы. О подобной экспедиции, даже в зимние морозы, мечтают все мои кузены, соседи и одноклассники…
У края болот, распростершихся примерно на гектар, находится хижина, наполовину ушедшая под землю. Это главный предмет гордости семьи Расс, редкая собственность при скромных доходах. Туда мы и направились. Я укутался с ног до головы, натянул капюшон и обернулся двумя шарфами. Море во время отлива. Мы оказываемся в темном и странном лабиринте. Отец идет с фонарем и освещает дорогу. Ноги вязнут. Глина замедляет шаг. Я с трудом поспеваю за отцом, который навязывает темп, и едва удерживаю пластиковые приманки, имитирующие птичьи силуэты, — он расставит их по болоту для привлечения диких птиц. Они мешают идти, веревки путаются под ногами, но жаловаться запрещено, поэтому я облегчаю свою участь — тайком выбрасываю парочку по дороге. Пять приманок — более чем достаточно! Дважды я теряю равновесие и падаю в грязь. Рукавицы запачкались и промокли насквозь. Все пропахло трясиной. Я плачу. Через полчаса ходьбы я наконец вижу хижину, погребенную под травянистым холмом. От нее нас отделяют двадцать метров бурного потока. Я дрожу от страха при виде последнего испытания и импровизированного моста, сделанного из железнодорожной рельсы и скользких досок. Голова идет кругом, я не смею взглянуть вниз и не двигаюсь с места. Ушедший далеко вперед отец раздражен:
— Я не понесу тебя на руках.
Услышав рокот течения под моими сапожками, я каменею. Лишь бы веревки приманок не спутались!
Уф! Мы добрались до крыши хижины. Через своеобразный лаз с проржавевшей крышкой спускаемся внутрь. Это деревянный ящик площадью всего в четыре квадратных метра, где все пропахло плесенью, словно в подвале. Стоят две кровати, разделенные проходом шириной в стул, — вот и все убранство. Гигантские пауки, простыни в старых пятнах от вина и кофе. Отец подмечает, что мы забыли несколько приманок — наверное, в спешке. Я киваю и не говорю ни слова…
Покончив с ужином, отец гасит свечу и открывает крошечные окошки, в которые можно понаблюдать за ночными птицами. Я очарован лунным светом и звездами — кажется, никогда не видел их настолько отчетливо. В эту холодную ночь в паузах между едва слышными криками бекасов и чаек, легкими всплесками воды воцаряются тишина и спокойствие.
