В хижине я узнаю о двух главных правилах: запрещается громко разговаривать и разрешается взять слово только тогда, когда надо сказать что-то важное. У меня першит в горле и не получается шептать. К счастью, перед самым отправлением мама сунула мне в карман медовые леденцы. Я не в силах оторвать взгляда от болотной глади. В голове вертится столько вопросов.
— Папа, почему утки не передвигаются ночью? Почему нельзя охотиться на пеганок? Почему вы стреляете в птиц?
Каждый раз вместо ответа отец раздраженно вздыхает и приказывает спать. Мне кажется, будто меня наказали. Я кутаюсь в спальный мешок. Он приятно пахнет домом, и я во все легкие вдыхаю этот аромат…
Буквально все здесь приводит меня в ужас. Посуда, вымытая в болотной воде. Торчащая из матраса пружина, впивающаяся в спину. Усталость в ногах. Пронзительный холод. Силуэты птиц, которые приходится таскать, чтобы привлечь других птиц. А еще это ружье. Запах бензина из печки мешает уснуть. Я кашляю. Отец сердится:
— Как же с тобой тяжко! В первый и последний раз беру тебя на охоту.
В конце концов я засыпаю и погружаюсь в детские грезы…
Вдруг в них врывается ужасный взрыв. Все мое тело дрожит от страха, я плачу и кричу от боли. Отец отбросил ружье, ринулся ко мне, потрогал мою голову и посмотрел на свои ладони: на его пальцах было немного крови. Я увидел панику в его глазах. В голове у меня оглушительно звенело, а затем — пустота.
* * *
Очнувшись, я увидел бабушку и кофейные эклеры в коробке. Я лежал в огромной белой кровати. Хирург объяснил, что у меня лопнули барабанные перепонки: трещина в височной кости с повреждением евстахиевой трубы. Я наверняка останусь глухим частично или полностью, говорил он родителям…
До меня ни у кого не лопались барабанные перепонки от выстрела в хижине. С тех пор дяди смеялись надо мной, а тетушки лелеяли еще сильнее. Старшенький в семье оказался слишком нежным, слишком хрупким и нуждался в особой опеке. Как призналась мама, слуховая чувствительность навсегда изгнала меня из охотничьей хижины. Больше я туда не отправлюсь — так решило мое тело!
Бесконечные поездки в больницу. Слух медленно восстанавливался. Шли месяцы, наступила весна, а с ней — обратная миграция из Африки. Благодаря отцовской привязанности к бухте мы вернулись в ту хижину, но уже без ружей и не в сезон охоты. Я снова очутился у окошек, то есть в первых рядах на спектакле, когда тысячи пернатых летят, словно на параде. Это аттракцион обольщений. Каждый самец следует своей стратегии, опираясь на силу, мягкость или очарование, после чего взмывает ввысь вслед за возлюбленной. Я наблюдаю за балетом первых влюбленностей.
Устроившись в наполовину погребенной хижине, я вдруг поражаюсь неизвестному звуку, похожему на потоки воздуха. Замираю, задерживаю дыхание, опасаясь спугнуть переполняющее меня чудо. Я различаю какой-то свист, который не имеет ничего общего с привычным звоном в ушах. Кажется, будто сам воздух движется в пространстве. Да, это хлопанье птичьих крыльев — я прекрасно слышу его и открываю для себя тихое пение перьев. Закрыв глаза, я воображаю каждую птицу задолго до того, как она явится, — лишь по частоте взмахов. Передо мной предстает невидимый мир: на грани осязаемого, но бесконечно звучащий…
Утиная троица
Каждую неделю почтальонша приносит нам газету «Галибо» с краткими бесплатными объявлениями. «Деревня Ланшер: в связи с кончиной хозяина продаются десять уток за пятьсот франков». Я набрал номер. Женщина подумала, будто ее кто-то разыгрывает. Только после папиного звонка она пригласила нас приехать.
Южное побережье бухты Соммы находится всего в десяти минутах езды на машине. На птичьем дворе покосившейся фермы — центральный водоем и огромная клетка с пестрыми утками. Отец оплатил покупку — и вот теперь у меня дюжина пернатых питомцев. Мой селезень растерялся: среди новичков есть трое самцов, и я не уверен, что он этому обрадовался. Кроме того, там оказалась белоснежная уточка волнующей красоты с голубыми глазами и желто-оранжевым клювом, усыпанным крошечными черными звездочками. Она стала моей любимицей.
* * *
В пятом классе я перешел из школы Арреста в заведение, находившееся в рабочем городке Фривиль-Эскарботене. В новом классе я познал неизвестные мне запахи, сильно отличавшиеся от деревенских. В Арресте не было столовой. Все ученики расходились на обед по домам. После перерыва тонкий аромат фритюра примешивался к запаху затхлости в классе. Я вдыхал и понимал, кому повезло увидеть сегодня в тарелке то, что человечество умеет лучше всего готовить из картошки, — картофель фри!
Дома нам запрещено даже упоминать ее. Она воняет и вредит здоровью. Поэтому я наслаждался крамольным запахом, который будоражит воображение: наверняка какой-нибудь Бенуа или Паскаль может отличить традиционный фритюр от кулинарного жира лишь по одному благоуханию…
Нам с сестрой наконец-то позволили ходить на обед к Моник раз в неделю. Там нас ждало великое открытие! Мы получили доступ не только к аромату картошки фри, но и к ее мелодии. Постепенно закипая, она потрескивает в крещендо и достигает кульминации, выражающейся через ритмическое потряхивание металлической корзинки… После музыки — вкус пищи богов. Традиционная прожарка в два захода. Моник нарезала картошку ножом и в совершенстве владела приготовлением королевского сорта «бентье». В те дни мы наслаждались лакомством и чувством принадлежности к обычным людям.
Во Фривиль-Эскарботене в столовой всех ждали одинаково вялая курятина и лапша, а также нечто, отдаленно напоминающее кордон блю. В классах царила ввергающая в отчаяние смесь из пыли и клея ПВА. Только Карим пропускал иногда обеды в столовой. В те дни он пах одновременно забавно и чудесно!
* * *
— У тебя есть утки? — спросил директор школы.
— Ну да, одиннадцать.
— А ты не можешь их одолжить для троицы селезней?
— Что за «троица селезней»?
Он объяснил, и я узнал, что речь идет об игре, которая проводится под конец школьного праздника. Правила просты: во дворе все ученики начальной школы усаживаются в два ряда друг напротив друга, оставляя между собой пространство. Так образуется прямоугольная дорожка шириной в четыре-пять метров и длиной в двадцать. Каждый учитель или учительница выпускают по утке. Принимаются пари. После объявления старта участники следуют за своими питомцами вплоть до финишной линии. Первая троица выигрывает гонку, а тот, кто угадал всех трех победителей, получает подарок от местных торговцев.
В этом году мои утки поучаствуют в конкурсе. Я жажду лишь одного: чтобы мой учитель победил. А вместе с ним и учительница на замену, которая очень добра… Каждый вечер я тренировал белую и бежевую уточек: учил их двигаться вдоль прямой линии, сохранять ритм и скорость, не отклоняться от курса и не отвлекаться. Награда в виде червяков и салатных листьев сделала свое дело. Парочка прогрессировала изо дня в день.
Наконец все собрались на школьный праздник. Семья приехала к двум часам дня. Сидящие в клетке уточки готовились к главному событию года. Солнце в конце июня палило. Питомцам стало жарко. Слишком жарко. Нужно найти местечко в тени. За территорией школы, у живой изгороди из туи и кирпичной стены должно быть свежо. Я поставил там клетку. Одноклассники играли и смеялись, но я не отвлекался и не желал ни с кем общаться. Теперь, когда моим птицам полегчало, я не собирался оставлять их ни на секунду. Сидя на клетке, я наблюдал за ними сквозь деревянные прутья. Уточки моргали и засыпали. Я тоже… Полагаю, что я так и не появился на сцене с товарищами и не спел в хоре. Музыка умолкла. Я услышал, как публика скандирует:
— Утки! Утки!
Появившись на школьном дворе с клеткой в руках, я увидел, что ученики уже расселись по обе стороны дорожки, и прошелся между рядами, словно на параде. Открыв клетку, я вручил белую уточку учителю, а бежевую — временной учительнице. Остальных я раздал другим преподавателям. Питомцев выстроили на стартовой линии, послышался обратный отсчет: три, два, один, начали!
