на восток…
3. XII
После неудачи организованного Каппелем сопротивления как будто колпак надвинули нам на голову, и мы все погрузились в спячку, и физическую, и, что гораздо страшнее, духовную: решено было молчаливо до времени подчиниться неизбежному и пережить как-то этот период моральной усталости, не насилуя людей требованием от них каких-то подвигов…
Может быть, даже, наверное, через две-полторы недели «сонная болезнь» — результат морального переутомления — пройдет, и тогда воспрянут духом все до последнего, и только тогда возможно будет предъявлять требования прежних взлетов духа… а теперь надо примириться, если не будет чего-либо катастрофического и непосредственно угрожающего… Двигаться, двигаться безостановочно и все на восток, и на восток… В этом движении заглушается голос и страх перед неминуемым и, до некоторой степени, даже голос совести… Последнее особенно важно для этих людей, людей долга…
Вечером ко мне явился какой-то тип в сильно растерзанном виде. Сначала я его не узнал и принял за пьяного — в городе в это время разбивали кабаки, ибо охраны почти никакой не было очень долгий период, а Макри, по-видимому, еще не вполне ориентировался. Но скоро выяснилось, что «тип» — лицо весьма определенное, если не в такой же степени и почтенное… Это был один из чинов ОСВАГа{56}. Довольно значительная партия их была оставлена начальником ОСВАГа Генштаба полковником Клерже{57} в тылу…
Оставаться среди красных они не рискнули и принялись на собственный риск «работать» среди наших частей… и, надо сознаться, очень и очень неудачно: во-первых, все были в достаточной мере злы на судьбу за только что понесенные неудачи, в результате которых нам предоставлено было мерить безбрежную тайгу сибирскую, а, во-вторых, добровольцы всегда и всюду обижались, когда досужее начальство и притом ретивое, вроде Сахарова, начинало заниматься среди них пропагандой и укреплением духа. Они, добровольцы, совершенно в таких случаях зверели, и горе было агитатору, если он своевременно не угадывал обстановку и не удирал пока что в целости…
И вот, когда среди добровольцев начали шнырять неизвестные маски («осваги» частенько прибегали к маскараду, наряжаясь под мужичка и т. п.), что-то таинственно шушукаться, а затем эти же типы вылезали на трибуны и начинали трафаретную и бесталанную ерунду, добровольцы, конечно, не выдерживали и «снимали» в переносном, а иногда и в прямом смысле расходившегося оратора…
Если подобный прием не обескураживал «освага», тогда к ним применялись более действенные и суровые меры. Мало кому из выступавших «освагов» удавалось сходить с трибуны по своей воле и на собственных ногах — чаще их сбрасывали… а в одном случае едва не разорвали, заподозрив в нем большевистского шпиона.
Пришлось всю затею уважаемого Клерже оставить. Тип, который сидел передо мной, явился по уполномочию всего цеха «осважистов» просить защиты и охранных грамот…
Никогда я не питал особых симпатий к подобному способу улавливания сердец и душ, особенно среди добровольцев и особенно в настоящий тревожный и неопределенный период: я это высказал откровенно представителю ОСВАГа, и он ушел, несолоно хлебавши.
В виде напутствия я прибавил, что самое лучшее, если они прервут свою «полезную» деятельность и попытаются догнать своего шефа, которому я просил передать, чтобы на будущее он остерегался предпринимать что-либо в своей области, не снесясь предварительно с командованием. Вряд ли, впрочем, удастся восстановить связь в ближайшем будущем с «доблестным» Клерже, благополучно «драпающим» на восток…
4. XII
Ужасные картины все чаще и чаще, больнее режут глаза…
Вечером мы сидели в салоне с плотно завешенными окнами. Я встал покурить и отдернул оконную штору, кошмар: на меня из темноты смотрели два стеклянных глаза. Глаза мертвой рыбы… Я протер стекла, чтобы лучше рассмотреть… и… о, ужас — при свете станционного лампиона-фонаря увидел страшную картину: на площадке стоящего бок о бок товарного вагона были сложены трупы головами в разные стороны, полураздетые и, во всяком случае, без сапог и шапок. Совершенно как поленница дров. Закостеневшие и сильно промерзшие туши, в самых ужасных и разнообразных позах. Сжатые кулаки у воздеваемых к небу рук, искривленные, иногда обломанные пальцы, выпученные животы, страшно открытые почти у всех глаза. Волосы бороды и усов в инее, запорошенные снежком, что особенно делало картину жуткой. Жуть и оторопь меня взяли. Я опасливо оглянулся на жену (ей-то, на седьмом месяце беременности, это зрелище было бы особенно не подходяще.). А самого меня вновь и вновь тянет взглянуть за окно в морозный туман…
Поезд тронулся… и мертвецы поплыли дальше… «За могилой и крестом». Немало я видал на своем веку жутких картин, но эти замороженные мертвецы превосходили самую яркую фантазию и все, до сего виденное мной…
Эти мертвецы особенно страшны своей, я бы сказал, «жизненностью»: здесь вы не видите ни крови, ни изуродованных конечностей, ни вспоротых животов с обнаженными ребрами. Все как у живых экземпляров, а между тем… бррр… бррр… этот рыбий взгляд и однообразие поз.
Потом я узнал, что мы обогнали санитарный поезд, где мертвецов складывали до лучших дней прямо на площадке грузовых вагонов, чтобы не отнимать ими место у живых. «Вот остановимся где-нибудь поближе к кладбищу или просто у поля или леска, тогда и зароем с Богом, с молитвой», — объяснял начальник санитарного поезда, старичок-врач…
5. XII
Утром, когда я сидел в своем купе-кабинете, вдруг слышу неистовый крик в салоне командарма. Голос Войцеховского, но с какими-то доселе мне неизвестными нотками надтреснутой истерии: «Я вам оторву вашу паршивую голову, если вы не удалите подобные позорные картины… Это скандал для всех нас… как вы этого не поймете… Избави Бог, подобную картину увидят солдаты, что они обо всех нас подумают… И будут правы… Идите и примите меры немедленно…»
Оказывается, Войцеховский тоже вчера подсмотрел страшную картинку мертвецов… и у него после гривинской истории уже не хватает нервов выносить эту, быть может, нелепую для нормальных времен, но неизбежную при настоящих условиях картину. Он с утра пригласил к себе санитарного инспектора армии почтенного, убеленного сединами доктора Полозова и начал на него с места в карьер орать… тот совершенно растерялся. Вылетел пулей из салона ко мне в купе и со словами: «Да он у нас совершенно сумасшедший…» — опустился на диван. Я его успокоил, как мог, и посоветовал на будущее все сведения давать через меня!.. Так после этого инцидента они, санитарный инспектор и командарм, больше и не встречались, и «голова паршивая» оставалась благополучно сидеть на плечах нашего славного хирурга…
А «мертвые пейзажи» продолжали попадаться на глаза все чаще и чаще — тиф начал уже
