с нашим прибытием, полным хозяином: город небольшой, типично западносибирский.
В городке безлюдье, но кажущееся — просто публика во времена перемены власти не желает афишировать свое присутствие: мало ли недоброжелательных глаз и притом весьма наблюдательных… Донесут новым хозяевам положения, а там и не расхлебаешь всей беды…
Магазины все закрыты, пустуют: по докладу Макри все проходящие и квартировавшие разновременно здесь части, не стесняясь, брали для своих нужд что понравится… Вряд ли это так — уж очень развязность большая у этого Макри, хотя бы и на словах только…
Надо бы хоть одним глазом взглянуть, чем наполнены сани обоза «Особого отряда»… Воображаю… И кажется мне, что большой проныра и пройдоха этот Макри, но и умница в то же время… лишь бы не оказался провокатором, это так легко в его положении…
30. XI
Жизнь наша в поезде ужасно однообразно уныла и для большинства прямо-таки бездельна.
Распоряжения по армии даются редко: на ст[анции] Татарская даны были направления и полосы движения отдельным колоннам армии до р[еки] Оби, а все дальнейшее предоставлялось частным начальникам…
Вмешательство штаба армии требовалось лишь в случаях подобных гривинской трагедии.
Более оживленная работа требовалась по линии железной дороги, да еще по вопросам связи: эта связь носила характер случайный, особенно с нашим соседом — 3-й армией.
Адмирал Колчак и Сахаров — оба находились в Новониколаевске — были бессильны помочь нам в продвижении эшелонов: главная причина закупорки находилась где-то в районе станции Тайга, где, кажется, хозяйничали чехи: они в это время вытаскивали из Томска на магистраль какой-то свой полк, а потому и захватывали, где могли, паровозы… Но, вероятно, у них имеется какой ни на есть план эвакуации: на что, на что, а по эвакуациям они собаку съели, что я наблюдал при эвакуациях чехами городов Поволжья и Предуралья.
Сахаров прилагал все усилия к продвижению вне всякой очереди эшелонов Верховного правителя, но пока что без всякого результата: у меня было предчувствие, что чехи уже не питают никакого уважения к адмиралу, а некоторые лица из их среды пытаются свести с ним старые счеты.
Войцеховский упрямо возражал: «Я знаю чехов лучше вас, Сергей Арефьевич, — они не пойдут на открытый разрыв с нами. Это им просто невыгодно, если даже допустить отсутствие в них простого чувства благодарности и гуманности. Нет, чехи совсем не таковы, как вы себе их рисуете… Вы их мало знаете и судите весьма поверхностно…» Дай Бог, чтобы мое предчувствие меня обмануло.
А наш главком Сахаров все еще витает где-то в эмпиреях: строит планы грандиозного сопротивления, которое он надеется оказать противнику на линии реки Оби… Его приказы на этот случай были по стилю и по форме безукоризненны; но, увы, все они далеки от действительности и ни в коем разе не вяжутся с обстановкой…
Приказы сыпались на нас как из рога изобилия, но ни один не мог быть выполнен…
Связь между армиями была перманентна{55}, а связь между частями одной армии устанавливалась лишь в точках ночлега. Объединить, спаять части для удара не было никакой возможности, все движение носило чисто стихийный характер: каждый стремился поскорее продраться на восток, перегоняя своего соседа и мало беспокоясь о связности всего марша в целом… Это составляло одну из самых сложных задач штаба армии.
Ближайшей целью было поставлено — достижение к определенному дню линии реки Оби, за которой предполагалось как-то устроиться и, во всяком случае, хотя бы временно, остановиться, привести части в должный порядок, одним словом, взять в свои руки общее управление, в данное время безнадежно утерянное… Это последнее обстоятельство войска инстинктом чуяли, отсюда и могли проистекать те трагические конфликты, один из коих (с генералом Гривиным) и закончился столь печально. «Гривинское» настроение было не у одного Гривина — это было какое-то поветрие: только одни реагировали на подобную ситуацию смело и откровенно, как Гривин, а другие более робко, но от этого не менее настойчиво…
Части всех армий сильно таяли: перебежчики, а также и больные с каждым днем ослабляли части и понижали их боеспособность; все больные никуда не передавались, а оставались при своих частях.
Первые две недели по оставлении Омска пошли на нудную, но необходимую работу: надо было приспособить свой обоз к тасканию при колоннах тяжелого груза в виде транспорта больных; кроме того, каждая часть проделала на походе весьма сложную и тонкую операцию по переходу с колес на сани; также надо было переобмундироваться на дальний и суровый зимний поход. Здесь, в Каинске, предположено было задержаться и попробовать осадить противника, неустанно наступающего на наши хвосты, особенно на участке армии Каппеля, и угрожающего благополучию нашей беспросветной кишки полумертвых эшелонов правой колеи…
1. XII
Генерал Каппель, на войска которого особенно энергично наседал противник, первый решил остановиться, и попытаться организованно сдержать преследование.
Наша 2-я армия, более выдвинутая в сторону противника, могла бы сильно облегчить задачу Каппеля простым маневром на юг, но попытка свернуть части не удалась, слишком велика была инерция устремления на восток.
2. XII
Каппель отказался от своего плана, и все продолжает катиться дальше на восток к берегам реки Оби.
Сколько-нибудь серьезных боевых столкновений не было; все закончилось спорами за очередной ночлег и ограничивалось местной борьбой: противник подходил к данному населенному пункту обычно после полудня и высылал свою разведку — квартирьеров с требованием очистить пункт для ночлега в нем своих частей… Наши части обычно к этому времени успевали уже отдохнуть, а потому без споров очищали теплые хаты противнику…
Если же по каким-либо причинам невозможно было немедленно уходить и мирным путем разминуться с противником, тогда начинали разговор пулеметы. Но это было уже крайним средством: когда перевязка и кормление раненых и больных вынуждали задержаться на несколько часов. Тогда противник, ответив из приличия несколькими выстрелами, останавливал свое продвижение, терпеливо ожидая ухода белых, иногда ожидание затягивалось так, что противник вынужден был разводить костры. При свете этих костров иногда между охраняющими частями начиналась словесная перебранка и обмен остротами. «Ну, вы, „колчаки“… Поторапливайтесь — холодно ведь: очищайте нам избы…» А какой-нибудь задира прибавляет бойко: «Эй вы, колчаки, поставьте там самоварчик к нашему приходу…» «Колчаки» тоже не оставались в долгу, и перебранка затягивалась, и время для обеих сторон проходило незаметно, а главное, мирно и бескровно…
Трудно было при такой психологии ввязываться в серьезный бой. И белые обычно сматывались и уходили, несмотря на настойчивое разъяснение начальников, что обстановка требует теперь же упорнее задержать противника и остановиться в своем стремлении
