сказал только одно слово — «спокойствие».
Надо было учитывать, с какими войсками мы были.
После обеда вернулся генерал Войцеховский: бледный как мел, но по наружному виду вполне собой владел. «Я, Сергей Арефьевич, застрелил Гривина за отказ подчиниться мне…» — коротко сказал Сергей Николаевич, когда я вошел к нему в купе.
Видимо, ему было очень тяжело выговорить эту фразу… он нуждался в моральной поддержке, это было очевидно.
Я встал и молча крепко пожал ему руку.
Намек на улыбку скользнул по его лицу.
Расспрашивать о подробностях было неуместно — я вышел к себе в вагон. Здесь капитан Шульгин подробно изложил обстоятельства, при которых были покончены расчеты между начальником и его подчиненным.
Тотчас по приезде в селение, где квартировал штаб Гривина, Войцеховский спросил проходившего солдата, здесь ли еще генерал. Солдат ответил, что сегодня выступление назначено на после обеда, так как вчера очень поздно пришли на ночлег и генерал предполагал дать людям отдохнуть… и рукой показал, где штаб…
В штабе находился генерал Гривин и его начальник штаба Генерального штаба полковник Шелавин{52}. Ни адъютантов, ни писарей не было. Войцеховский спокойно вошел в помещение штаба вместе со своим адъютантом, поздоровался с присутствующими и сел за стол, по другую сторону которого поместился ничего не подозревавший Гривин. Шелавин и Шульгин остались стоять…
Гривин знал, по какому поводу прибыл к нему Войцеховский, и заметно сдерживал свое волнение…
Войцеховский молча посмотрел своим твердым взглядом в глаза Гривину и, слегка мотнув головой, как будто ему жмет воротник (это характерный тик у Войцеховского в минуты особого волнения), не повышая голоса, но несколько скандируя слова (что также всегда служило признаком его волнения), спросил в упор, что называется: «Вы почему до сих пор не выполняете мой приказ остановиться»… Вопрос был задан без всякого титулования.
Гривин, оправившись от первоначального легкого смущения, в достаточно развязной форме ответил, что этот приказ он, Гривин, считает не соответствующим обстановке, а затем добавил, как бы спохватившись: «Да если бы я его и отдал, то мои „иркутяне“ все равно его не исполнили бы…»
«Ну, а теперь, когда я вам лично отдаю тот же приказ, вы его исполните…»
«Нет. Не могу…» — чуть придушенным голосом ответил Гривин, как будто тут только, в эту минуту отдав себе отчет в том решительном моменте, который наступил для него… и в важности смысла как самого вопроса, так еще в большей степени ответа на этот вопрос.
Гривин как будто очнулся и теперь ясно понял, куда и на что он идет, давая подобный ответ своему начальнику: слегка побледнев, он еще тверже уперся руками в стол, как бы опасаясь иначе выдать дрожание кончиков своих пальцев.
Шелавин и Шульгин замерли в ожидании.
Войцеховский резко встал, и в руке у него уже был наведенный на Гривина револьвер. Когда он его вынул из тугой кобуры, никто не заметил: надо было отстегнуть крышку кобуры, завести руку несколько назад, вынуть туго сидящий револьвер… и все это проделать в одетом по-зимнему состоянии, когда все снаряжение особенно не послушно.
Возможно, что все эти подготовительные к выстрелу манипуляции Войцеховский проделал заранее, но от волнения никто не заметил их… кроме Гривина: он был только при шашке, без револьвера и, как будто ожидая нападения, быстро вскочил и попытался отпрянуть назад в угол комнаты. Тут его застигла первая пуля. Он покачнулся и, упав на колени, закрыл лицо руками, стараясь заползти за стол или, вернее, под стол.
Но Войцеховский продолжал стрелять, пока не выпустил всю обойму.
Стрелял Войцеховский из нагана, и все пять пуль попали в цель, но не все были смертельны. Ясно было только, что одна или даже две последние пули были уже не нужны. Гривин уже хрипел в предсмертных судорогах.
Бледный, с дрожащими руками и нижней челюстью Войцеховский, стараясь держаться спокойно, обратился к полковнику Шелавину с приказанием принять временно командование колонной (дивизией) впредь до назначения нового лица.
Затем Войцеховский обратился к Шульгину: «Едем, Федор Дмитриевич». Вышли. Из ближайших хат выскочили одетые в походную форму солдаты с винтовками в руках и направились к штабу и к автомобилю.
Они, очевидно, услыхали звук выстрелов, но, понятно, не могли знать причину. Минута была критическая: полковник Шелавин бледный стоял на крыльце и… стоило ему сказать два слова, и командарм был бы задержан со всеми вытекающими от сего последствиями.
Но Шелавин махнул рукой, отдав тем самым приказ вернуться, — солдаты молча повиновались. Путь был свободен, и автомобиль тронулся.
Вечером к нам в вагон зашел генерал Каппель и высказал свою полную солидарность с Войцеховским, сказав, что он точно так же поступил бы на его месте, иного выхода он не видит.
Да, тогда этот выстрел нам казался необходимостью: ведь, кроме опасности, грозившей колонне генерала Бордзиловского, стремление Гривина на восток обнажало наши эшелоны с ценными грузами и беженцами, которые, как тогда были все почти убеждены, рано или поздно должны продвинуться за реку Обь. Движение безудержное на восток, кроме того, подрывало порядок, а главное дисциплину, без нее нам нечего было и думать выйти с честью из положения…
23. XI
Утром получена телеграмма — приказ генерала Сахарова, в котором он отдает должное мужеству и решительности генерала Войцеховского…
После этого, если и были какие закулисные шепоты, они должны были замолкнуть… так велико в военной среде значение мнения высшего начальника, хотя бы и с таким сравнительно ничтожным авторитетом, какой был у генерала Сахарова.
24. XI
Польские эшелоны в полном порядке и без каких-либо инцидентов проследовали все через станцию Татарская. Никаких пробок не образовалось. Слава Богу!..
Но следом за поляками из Славгородского уезда, ими в течение полугода, в сущности, говоря, оккупированного, поползли слухи о зверствах, насилиях, якобы чинимых поляками над мирным населением.
К сожалению, в период Гражданской войны совершенно почти стирается грань между лояльным и враждебным данному режиму населением. Иностранцам же особенно трудно разбираться в чуждой обстановке. Население русское, в особенности в Сибири, всегда враждебно к чужим войскам, даже если бы данное население и было нейтрально и к белым, и к красным, в иностранцах оно всегда склонно видеть врага. Не обходится здесь и без агитации со стороны противника, т. е. большевиков…
Однако надо согласиться и с тем еще, что как бы ни была ожесточена по своим приемам Гражданская война, солдаты обеих борющихся сторон, как белые, так и красные, в массе своей все же гуманны: солдат сыт, под крышей, и он уже доволен. Иностранец же
