берегах Волги, которые давно уже покинули и куда возвращаться, да еще добровольцам, было не с руки. В прочих армиях были формирования из районов, которые мы только что покинули или собирались покидать: естественно, что и психология в этих частях была несколько иная.
Это, конечно, не относится к частям, набранным из районов, лежащих в глубине Сибири, да еще и восточной, как то «иркутяне», «енисейцы», «якутцы» и т. п. — их очередь оставить наши ряды еще не пришла, им просто было выгодно двигаться с нами и только.
Возможно, что за долгий поход у них изменится и психика, а быть может, и общая обстановка будет резко иная. Там видно будет.
1-я армия генерала Пепеляева была сплошь набрана из контингентов Западной Сибири, вот почему она и начала раньше других разваливаться. Если она еще не совсем развалилась, то лишь в силу того обстоятельства, что она задолго до общей катастрофы была целиком почти переброшена за реку Обь. Посмотрим, что с ней будет, когда мы перевалим в тайгу и направимся к бассейну Енисея.
Пока что в его частях численный состав сильнее прочих армий, но судя по тем его отрядам, которые оставлены были на основном фронте у Екатеринбурга (части дивизии генерала Бордзиловского{49}, например), можно предвидеть печальную судьбу и этой армии: в отряде генерала Бордзиловского солдаты толпами переходили к противнику…
Линия реки Иртыша была перейдена частями 2-й и 1-й (ее остатками) армий на очень широком фронте — от Омска до Тары. Причем части, проходившие возле последнего пункта, сильно отстали: здесь не было нажима со стороны противника, а маршруты были значительно длиннее, ввиду чего пришлось несколько задерживать те колонны, что двигались южнее.
Об этом весьма важном стратегическом обстоятельстве были поставлены в известность и начальники обеих южных колонн — генералы Вержбицкий и Гривин…
Первый из названных генералов шел вдоль магистрали, поддерживая связь с фланговыми частями 3-й армии, а Гривин продвигался по ломаной сети проселков между магистралью и тарскими болотами.
За положением этой гривинской колонны мы особенно усердно следили, иначе ее быстрое продвижение на восток ставило бы в опасное положение части 1-й армии (Бордзиловского) и конные части, выходившие за линию реки Иртыша с большим запозданием.
Начальники колонн были, конечно, в подробностях осведомлены о всей важности сложившейся обстановки, и генерал Вержбицкий отдал приказ своей колонне задержаться на несколько дней перед станцией Татарская, несмотря на то что тем самым он значительно отрывался от правофланговых частей 3-й армии.
Генерал Гривин, видимо, менее понял обстановку или попросту не считал возможным придерживаться директивы командарма второй и шел безостановочно на восток, что сильно нас беспокоило.
20. XI
Генерала Войцеховского сильно беспокоит положение группы Бордзиловского: она сильно отстала от колонны Гривина и есть определенная угроза и возможность, что Бордзиловский будет отрезан и прижат к тарским болотам.
Особенно это грустно может кончиться в этой группе, особо психологически расстроенной всеми предшествующими неудачами и массовыми переходами на сторону противника…
А Гривин, не внимая нашим напоминаниям, бодро уходит на восток, хотя против него почти никакого нажима.
Сегодня утром снова послал Гривину третье по счету предупреждение не спешить.
Перед обедом Войцеховский написал решительный приказ Гривину — остановиться там, где его застанет настоящее распоряжение, и ожидать там подхода частей от Тары. Это распоряжение послано вздвоенным порядком: и непосредственно Гривину с нарочным, и через генерала Вержбицкого.
Поздно ночью нарочный вернулся и сообщил, что генерал Гривин отказался исполнить приказ. А в кулуарах штаба поползли, от нарочного, конечно, слухи, что Гривин в присутствии своего штаба и нарочного от штаба армии пустил несколько не совсем лестных эпитетов по адресу Войцеховского. Зная болезненное самолюбие последнего, я эти слухи от Войцеховского скрыл, а в штабе приказал молчать об этом факте.
Гривин никаких оправдательных или объясняющих причин не приводил, ограничиваясь простым отказом исполнить приказ начальника. Его можно было бы оправдать единственно тем, что солдаты-добровольцы-«иркутяне» вышли из повиновения, стремясь возможно быстрее пройти на родину, не ожидая остальных, связь с которыми ими, очевидно, не сознавалась, а объяснить этого им не удосужились.
Одновременно были приняты меры на случай неисполнения приказа Гривиным: конным частям, перешедшим Иртыш несколько южнее Тары, указано было задержаться и, выдвинувшись на запад, захватить и удерживать до подхода колонны Бордзиловского узел путей, где сходились дороги от противника и от Тары. В противном случае Бордзиловский попадал неминуемо в ловушку.
Конница генерала Кантакузена{50} наружно приказ выполнила, но чересчур формально: главные ее силы остались в прежнем положении, а вперед была выслана разведка… Но хорошо было и это: конница остановилась, а ее разведка могла занять узел путей. Надо было для укрепления положения и особенно духа конницы остановить гривинскую колонну, на которую в случае чего могла опереться и конница, и Бордзиловский…
Положение было острое: у нас были определенные данные, что большевики перешли Иртыш и вот-вот перережут путь колонне Бордзиловского.
21. XI
Гривин между тем все отходит и отходит на восток: его пункт ночлега почти на высоте со станцией Татарская.
От него получен наконец письменный ответ, что он считает обстановку таковой, что она требует всем уходить поскорее из-под ударов противника в каком угодно порядке, хотя бы по одиночке каждая часть. Кроме того, его «иркутяне» не хотят и слышать о совместном походе на восток: они прекрасно знают дорогу туда и одни.
Видимо, сам начальник поддерживал в «иркутянах» эту естественную тягу домой. Какая цель у него была — трудно сказать: не думаю, чтобы одно неприкрытое упрямство.
Объяснения эти не удовлетворили Войцеховского: они грозили заразить прочие части армии, как только подвергнутся распространению; в колонне Вержбицкого об этом инциденте уже было известно, здесь в штабе и по линии железной дороги также много говорится об этом. Наконец надо было принимать меры.
Каким-то образом до Войцеховского все же дополз слух о нелестных отзывах Гривина о «молокососах, сидящих там, в тылу, и распоряжающихся…».
Мнительный, ревнивый, тщеславный и самолюбивый Войцеховский уже не мог дольше выжидать и терпеть: наносился публичный позорный удар по его авторитету, что грозило в конце концов развалить все наше предприятие… Надо было решаться.
22. XI
Войцеховский целую ночь не спал и рано утром сказал мне решительным тоном: «Еду сам. Так продолжаться не может. Надо разрубить затянувшийся узел…»
Подан был автомобиль, и наш командарм вместе со своим адъютантом Шульгиным{51} отправился по проселкам в ту деревушку, где на ночлеге был Гривин, намереваясь застать его еще до выступления в поход.
В виде напутствия я
