Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 50
поколений». В статье, опубликованной в том же журнале через два месяца, не было приведено новых аргументов: «Отсутствие ассоциации между этнической принадлежностью и смертностью от COVID-19, несмотря на поправку на сопутствующие заболевания, не обнадеживает. Это свидетельствует о том, что в исследовании этнических различий в смертности от коронавируса необходимо учитывать как биологические, так и социальные факторы». Многие мои коллеги южноазиатского происхождения были озадачены и встревожены, но продолжали бороться с вирусом на передовой.
В сообщении говорилось: «Обсудить настроение». Девочку записала на консультацию ее бабушка. Я просмотрел медицинскую карту и не увидел в ней ничего нового. Шесть лет назад она обращалась ко мне по поводу ушной инфекции, еще два года назад – из-за травмы, полученной на занятиях гимнастикой. Ее приводили ко мне, чтобы сделать прививки и решить некоторые детские проблемы. Я не помнил ее лица, но поскольку прошло уже несколько лет и она находилась в переходном возрасте, пациентка точно изменилась до неузнаваемости. Мне дали ее личный номер телефона, что необычно для 16-летнего подростка. Я позвонил, но никто не снял трубку, и автоответчик не сработал. Я позвонил на домашний номер телефона, но никто не ответил. Локдаун продолжался, и мне показалось странным, что никто не подходит к телефону. Я оставил на домашний автоответчик максимально нейтральное сообщение и положил трубку.
Стелла перезвонила позднее утром. Я представился и поблагодарил ее за звонок.
– О чем вы хотели бы поговорить? – спросил я.
Ее тонкий голосок казался неуверенным, но в то же время храбрым.
– Не знаю, может, о моих чувствах?
– И что вы чувствуете?
– Мне плохо, очень плохо. Я паникую, тревожусь.
– М-м-м, что-нибудь еще?
– А еще я не понимаю… – ее голос прервался. – Я не понимаю, чем все это закончится.
– Что именно?
– Я не знаю, когда смогу снова увидеться с друзьями.
– Чем вы занимаетесь во время локдауна?
– Ничем особенным.
Она замолчала, и я боролся с желанием заполнить паузу. Через несколько секунд она снова заговорила:
– Я читаю книги. Научно-популярные.
– Вы выходите из дома? Вы можете заниматься спортом на улице.
– Я иногда гуляю с собакой.
Я издал звук, который должен был выразить согласие, понимание и поддержку, не содержа осуждения, в отличие от ответа: «Вам следует больше гулять!» Я был уверен, что она уже много раз слышала это от родителей или бабушки.
– Вы сказали, что паникуете и тревожитесь, – продолжил я. – Для вас это что-то новое?
Она снова замолчала, и пространство между нами показалось мне странным. Электрические провода соединяли наши голоса, но не могли сократить пропасть между подростком и человеком среднего возраста. Нам обоим были предписаны определенные роли, которых мы пытались избежать. Ее страдания и мои попытки их понять, ее молодость и мой опыт… Я тоже пережил непростой переходный возраст и работал со множеством встревоженных подростков за 20 лет клинической практики. Мог ли я быть ей полезен или же был очередным стареющим дураком, делавшим вид, что он все понимает?
– Нет, – сказала она наконец. – Это не что-то новое.
– И что вы делали до пандемии коронавируса, когда так себя чувствовали?
Я слышал, как она пожимает плечами.
– Я закусывала губу или внутреннюю поверхность щеки, пока все не проходило.
– А теперь?
– Сначала я царапала себя маникюрными ножницами, – сказала она.
– А теперь? – повторил я.
– Я давно этого не делала, – ответила она.
– Это хорошо, – сказал я и подождал несколько секунд, давая ей возможность отреагировать, но она промолчала. – Многие люди, когда сильно расстроены, причиняют себе боль. Им кажется, что это помогает прояснить разум или почувствовать себя реальными. Это неправильно, и есть гораздо более эффективные способы справиться с неприятными чувствами. У вас есть шрамы?
– Несколько.
– Где?
– На лодыжке. Я поняла, что там они практически незаметны.
– Вы слышали о других способах бороться с неприятными чувствами, пробовали что-нибудь еще?
– Нет.
– Я могу прислать вам несколько идей о том, как можно отвлечься.
– Хорошо, – сказала она и снова замолчала.
– Кто еще находится с вами дома? – спросил я.
– Мама, папа и старший брат.
– Вы можете поговорить с кем-нибудь из них? Рассказать, как себя чувствуете?
– Нет.
– А что насчет друзей?
– У меня есть… – Я услышал, что она начинает плакать. – У меня есть парень, которого я не видела… – ее голос задрожал, – с начала… всего этого.
Благополучие подростков во многом зависит от школы, и мне казалось невероятным, что за один день обучение запросто отменили. Детям не оставили возможности обращаться за поддержкой к учителям.
Я спросил соседа, который работает школьным учителем, как он относится к тому, что теперь общается с детьми только по видеосвязи. Я удивился, когда он покачал головой и сказал:
– Камеры включать нельзя. Дети находятся в своих комнатах, а мы не имеем права смотреть на них. Это необходимо, чтобы защитить и меня, и учеников.
Однако эта политика, направленная на защиту уязвимых детей и подростков, усугубила катастрофическую изоляцию, в которой оказались многие из них. Мне было интересно, насколько сложно будет местным властям получить разрешение у родителей на то, чтобы учителя могли поддерживать зрительный контакт с учениками.
– Не думаю, что все это продлится очень долго, – сказал я Стелле. – Скоро меры будут смягчены. Я уверен, что через некоторые время вы снова увидитесь.
– Я сомневаюсь, что все снова придет в норму, – сказала она.
Я внезапно поставил себя на место Стеллы и понял: она не представляет, как однажды снова отправится на прогулку рука об руку со своим парнем, пойдет учиться в колледж, будет веселиться и танцевать. Все это казалось ей чем-то нереальным. У нее складывалось впечатление, что в защитных подушках, которыми ее обложили, она разучилась чувствовать.
– Все наладится, я в этом уверен, – сказал я. – Вам станет легче.
Я ненадолго замолчал, желая проверить, как работает выбранная мной стратегия: идет на пользу или все портит.
– Быть шестнадцатилетним подростком тяжело даже в лучшие времена, – продолжил я, – а во время пандемии, наверное, просто ужасно, – я подождал минуту, но она, похоже, хотела, чтобы я продолжал. – С одной стороны, хорошо, что вы переживаете все это сейчас. Если нам повезет, к своему восемнадцатилетию вы сможете выйти из дома.
Она хихикнула, и это была маленькая победа с моей стороны.
Пока мы разговаривали по телефону, я зашел на сайт местной благотворительной организации, которая оказывала психологическую помощь подросткам. К сожалению, из-за пандемии она прекратила свою деятельность. Я понятия не имел, почему она закрылась, ведь психологическую поддержку получали в основном по телефону. Это был очередной пример того, как все достижения, связанные с выходом психического здоровья на один уровень с физическим, из-за вируса отошли на второй план.
– Я хотел бы вам кое-что отправить, – сказал я. – Это материалы о тревожности, альтернативах причинению вреда себе, правильных способах успокоиться и о том, как пережить это сложное время. Я могу отправить их по обычной или электронной почте. Или, может, вы хотите самостоятельно их забрать?
– Я могу их забрать.
– Что вы
Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 50
