Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 112
Конечно, жизнь жильцов дома на набережной существенно отличалась от жизни обитателей примыкающего к нам густонаселенного рабочего района. В войну это чувствовалось еще острее, но никакой обособленности, антагонизмов между нами, сверстниками, не ощущалось. В школе мы учились вместе, никакой специальной школы для детей "Дома правительства" не было. Воспитывали нас в строгости, на принципах равенства и скромности. Помню, мне как-то наш дворник сделал замечание, я обиделся и дома попробовал возмущаться, что "какой-то дворник" на меня накричал. Незамедлительно я получил нагоняй, мне было популярно объяснено, что мне сделал замечание "не какой-то дворник", а человек, который следит за порядком и чистотой. "Ты же, — заключила мать, — должен его слушаться и уважать его труд!".
Стремление к какой-то кастовости, исключительности не поощрялось и осуждалось. Светлана в своей книге "Двадцать писем к другу" вспоминает:
"В Москву я приехала 28 октября — в тот самый день, когда бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Отец был в убежище, в Кремле, и я спустилась туда. Такие же комнаты, отделанные деревянными панелями, тот же большой стол с приборами, как и у него в Кунцеве, точно такая же мебель. Коменданты гордились тем, как они копировали Ближнюю дачу, считая, что угождают этим отцу. Пришли те же лица, что и всегда, только все теперь в военной форме. Все были возбуждены — только что сообщили, что разведчик, пролетев над Москвой, всюду набросал небольших бомб…
Отец не замечал меня, я мешала ему. Кругом лежали и висели карты, ему докладывали обстановку на фронтах.
Наконец, он заметил меня, надо было что-то сказать. "Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?" — спросил он, не очень думая о своем вопросе. "Нет, — ответила я, — там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их много очень", — сказала я, не предполагая, какова будет на это реакция. Отец вдруг поднял на меня быстрые глаза, как он делал всегда, когда что-либо его задевало: "Как? Специальную школу? — Я видела, что он приходит постепенно в ярость. — Ах вы! — он искал слова поприличнее, — ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик — подлец, это его рук дело!". Он был уже в гневе, и только неотложные дела и присутствие других отвлекли его от этой темы".
Что бы ни говорили и ни писали сейчас о том времени, но тогда действительно была идеология скромности, считалось неприличным жить лучше других, быть выскочкой. Поэтому людям, нечистым на руку, жившим не по доходам, приходилось утаивать свое богатство, прятать его от постороннего взгляда. Трудовая мораль главенствовала, как главенствовало уважение к людям труда.
В нашей семье старшие Аллилуевы прививали младшим самое почтительное отношение к любому труду, и особенно к людям — мастерам своего дела.
Я много раз наблюдал, если во двор нашего дома въезжала машина из Особого (кремлевского) гаража и во дворе в это время был Василий Сталин, он обязательно подходил к водителям, здоровался с ними, расспрашивал о житье-бытье. Многие водители знали Василия с детства, возили его отца, либо деда с бабушкой (у них было право вызова машины из Особого гаража). А простые люди — народ наблюдательный, уважительное отношение детей к людям труда запомнилось, да и к родителям повышалось доброе отношение, равно как и к их детям. Я думаю, что именно это обстоятельство помогло нам, младшим Аллилуевым, когда в конце 1947 — начале 1948 года на нашу семью и Павла обрушились новые беды. Ребята с "церковки" — рабочего района — нас всячески оберегали, не давали попасть в дурную компанию. Помню, был на "церковке" свой лидер по прозвищу "Котовский" или "Григорий Иванович", по имени легендарного героя гражданской войны, хотя звали его Женей. К нам Котовский относился покровительственно, с тактом. Мы платили ему той же монетой. Много лет спустя я случайно увидел его за рулем грузового "Москвича" у служебного входа магазина "Армения" на Пушкинской площади. Меня он узнал лишь тогда, когда я спросил у него: "Женя, а вы помните Володю из дома на набережной?" Не знаю, как других, но меня радуют встречи с людьми из детства.
Кроме дома на набережной, в Москве было еще несколько так называемых "правительственных" домов. Например, дом на улице Грановского, в котором жили Молотов, Жуков, Жданов, Василевский и другие руководители. Очевидно, их семьи живут там и по сей день. Рядом с этим старинным домом дореволюционной постройки находится кремлевская поликлиника. На улице Грановского размещалась в те времена столовая лечебного питания Лечебносанитарного управления Кремля.
Часть старых большевиков жила на территории Кремля, в корпусах, снесенных впоследствии в связи с возведением Дворца съездов. В так называемом "Кавалерийском" корпусе жила наша бабушка Ольга Евгеньевна Аллилуева, а рядом с ее квартирой соседствовала жена Дзержинского Софья Сигизмундовна. Недалеко от них, в другом корпусе, находилась квартира А.И. Микояна. В Кремле были квартиры И.В. Сталина и К.Е. Ворошилова. М.И. Калинин жил в небольшом особняке рядом с метро "Библиотека имени В.И. Ленина" (потом там был музей Калинина), а Л.П. Берия занимал особнячок на углу улиц Качалова и Садово-Кудринской.
В годы правления Н.С. Хрущева на Ленинских горах были построены внушительные особняки, куда вселились руководители Партии и государства, в народе этот поселок иронически окрестили в "Заветы Ильича", но после снятия Никиты Сергеевича поселок опустел, было признано неприличным для руководства жить в обособленных, роскошных особняках, ибо это слишком дисгармонировало с идеологией скромности и коммунистическими идеями. Их обитатели разъехались по другим, построенным для них, квартирам в тихих московских переулках.
Старые большевики, жившие в Кремле, пользовались квартирами бесплатно, квартиры были довольно большими, но неудобными, комнаты в них в основном были проходными, с низкими потолками. По крайней мере так было в Кавалерийском корпусе. Там я впервые увидел новинку — электроплиты.
В нашем доме действовал общий для Москвы порядок: каждый платил за квартиру сам. Старые большевики, персональные пенсионеры платили с 50-процентной скидкой.
Бабушка получала персональную пенсию в размере 1500 рублей, после денежной реформы 1961 года она соответствовала бы 150 рублям.
Бабушка была человеком гордым и не хотела ни от кого зависеть. Еще когда в 1928 году она по болезни ушла на пенсию, ей приходилось туго, она еле сводила концы с концами и попросила об увеличении пенсии, которая была совсем небольшой. Но ей отказали, сославшись на то, что она родственница Сталина. В ответ она написала: "Каждому партийцу должен быть известен скромный образ жизни т. Сталина и вообще невозможность для него материально кому-либо помогать. Рассматривать меня как родственницу Сталина для большевика недостойно. Родственность — представление чисто мещанское".[12]
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 112
