место вроде склада.
– Куда идем?
– На японский пароход, на пристань. Не донесешь?
Носильщик-старик, в льняном фартуке и с медной номерной табличкой на груди, вяло ответил:
– На пристань – отдельно.
– Далеко отсюда?
– Достаточно…
Нужно было найти извозчика.
– Жди здесь! Хорошо?
Ю. куда-то ушла с носильщиком. Через десять минут вернулся только он. Когда японка пошла забирать остатки вещей, перед вокзалом остановилась китайская повозка, запряженная маньчжурской лошадью, похожей на осла: там уже лежали их чемоданы.
Извозчик-китаец напомнил о Харбине, который японки видели три года назад. За три года Китай тоже изменился: теперь там более чем в ста уездах действуют советы.
– Нашли, да? До пристани семь рублей, говорят.
Уже светло. По тихим улицам, где редко ходят трамваи, за повозкой шли китайцы и русские, их было примерно одинаково. Справа показалось море. Виднелся и пароход. До пристани далеко.
Ю., догнав повозку, по очереди забросила свои сумку и портфель и легко пересела на выступающую сзади толстую перекладину.
Длиннохвостая маньчжурская лошадь несла грузы и Ю. в кожаной куртке по каменистой дороге. Японка всё шла по тротуару. И шла.
За пологими склонами к морю видны склады. На земле проложены рельсы. Между камнями – конский навоз.
У причала повозка остановилась перед зданием: половину занимал склад, вторую – контора торговой судоходной компании. Прямо перед японками пришвартован старый грузовой корабль. Это «Амакуса-мару», который повезет их в Японию.
Оттуда виднелось море и за ним – бухта, усеянная множеством мелких строений. Солнце согревало море и горы, спины китайцев, толкавших тележки у причала.
Прежде Владивосток представлялся шумным и оживленным, однако оказался вовсе не таким. Возможно, еще слишком рано, поэтому город спокоен. Порт тихий. Солнце освещает поверхность моря.
Японка смотрела на сияющую гладь воды с чувством, которое трудно описать словами.
Вот настоящий край СССР.
От Москвы до Владивостока – 9235 километров.
Советы собираются построить здесь новый крупный пеньковый завод за пятилетку.
Одновременно они намерены «очистить» этот берег от капитализма и империализма, приходящих через Японское море.
Ранее через Владивосток проходили японские империалистические войска вместе с армией Колчака, пытаясь победить пролетариат Советской России, но безуспешно; с ними пришли сыновья мобилизованного японского пролетариата, которые этого не сознавали. Затем Владивосток покинули владельцы концессий, гейши и хозяйки ресторанов. Сегодня, в 1930 году, через окно Банка Кореи можно увидеть опечатанный советскими властями сейф с золотыми слитками.
Февраль 1931 года
Миямото Юрико (слева) и Юаса Ёсико
Газета «Коммуна», Барабинск. Заметка, которую читала Миямото Юрико в поезде
Московский извозчик
Дверь изнутри распахнулась с силой. На широкую мостовую упал свет. Но из дома вышла неожиданно маленькая женщина.
У тротуара стояли два извозчика. Один, на задней коляске, дремал. Кучер на передней, закутанный в черный плащ, обернулся на звук двери. Упряжка поблескивала в ночи.
Маленькая женщина, казалось, очень спешила и, не желая терять ни секунды, с тротуара крикнула кучеру:
– Свободен?
– Куда?
– На Садовую! И еще на угол Страстной и Тверской, шестьдесят восемь, заеду. Два рубля!
– Ладно, поехали.
– Два рубля! Согласен? Поехали.
Извозчик с досадой пробормотал сквозь усы: «Хорошо, хорошо». Иностранка. Сколько ни повторяй, по-русски не заговорит. Примерно это и выражал его тон. Искоса, как обычно смотрят извозчики, он проследил, как японка сначала положила под ноги сверток, который несла в руке, затем – как сама забралась в экипаж, и, когда рессоры пришли в равновесие, цокнул языком и ослабил поводья.
Зимой на лошадей в Москве надевают подковы с тремя шипами, чтобы те не скользили по обледенелым улицам. Такие копыта цокали звонко и четко по гладкому советскому асфальту. На улице, в середине ноября[13], в семь вечера, когда еще ходят люди в легких пальто, уже стоят продавцы яблок с маленькими корзинками. Перед входом на Малую сцену Художественного театра женщина кричала: «Программа! Программа, десять копеек! Программа „Наша молодость“, десять копеек!»
Голос нервный, металлический, чего-то жаждущий. И женщина с непокрытой головой и кипой программок в руке, и прочие прохожие с высоты экипажа скрывались под густыми сумерками и неравномерным светом фонарей, так что лиц было не разглядеть.
По Тверской улице японка обычно ходила пешком, в коричневых туфлях на низких каблуках, жадно рассматривая город, пытаясь впитать его. Теперь, медленно поднимаясь по тому же склону в экипаже, она вспомнила всё, что испытала за три года ходьбы здесь. Всё же советские люди на повозках не разъезжают, поэтому и японка пользовалась ими реже, чем трамваем. Но сегодня – особенный вечер. Совершенно особенный. У японки полно дел. Во-первых, нужно вынуть из неуклюже вздутого портфеля на коленях две бутылки и оставить их в доме на углу Страстной, затем непременно отнести сверток с газетами в дом № 68, а через полчаса она должна сидеть в кресле Реалистического театра, чтобы смотреть «Похождения бравого солдата Швейка». А ведь до семи часов, прежде чем выскочить на тротуар с вещами в руках, она стояла на коленях перед лежавшим на полу дорожным сундуком и, задыхаясь, чихала от какого-то непонятного белого порошка. В вечно захламленной комнате торопливо стрекотала пишущая машинка и слышалась японская речь:
– Ну что ты копаешься? Веревку завязать не можешь?
– Да она рвется, эта веревка! А еще слушай – этот порошок не ядовит?
– Ох уж эти китайские веревки. Ладно, закрой на замок и иди!
На большом квадратном сундуке из березы защелкнули замок. Ящик должен был завтра поехать из Москвы в Японию. И сама японка собиралась завтра наконец покинуть Москву.
Слева – памятник Пушкину. Голова Пушкина, стоящего в знаменитом плаще, смутно темнела среди переплетения фонарей, трамвайных столбов и зимних крон бульварных деревьев.
– Направо или налево?
Японка ответила на голос извозчика:
– Направо! Направо! Прямо к воротам за углом!
Японка быстро вошла в узкие двери рядом с широкими стеклянными, на которых тускло отражалась вывеска «Газета „Вечерняя Москва“». С другой стороны был еще один вход – откуда можно было пройти во внутренний двор – каменный пустой вестибюль, ведущий на улицу с противоположной стороны здания. (Такая планировка не раз спасала жизни многих участников пролетарского подполья до 1917 года.) Она поднялась по лестнице и, толкнув дверь справа, вошла внутрь. Обычный коридор. Вдоль него тянулись одинаковые бежевые двери. За каждой – одна или несколько семей. Последняя дверь была приоткрыта – оттуда доносился звук патефона. Войдя в комнату, японка постучала в дверь, обращенную к окну. На подоконнике стояла, кажется, колба от керосиновой лампы и лежали луковицы.
Под «Венгерскую
