проехав перекресток у Садовой. Она сошла на тротуар у лип, обернулась к извозчику на козлах и сказала:
– Я заплачу, как и договаривались, два рубля. Рубль будет?
– Меньше трешки не возьму!
– Это справедливая цена, не много, но и не мало. Не прибавлю ни копейки.
– Три рубля! Три рубля!
Извозчик, повернувшись на сиденье, приблизил черную бороду к стоявшей на тротуаре японке и протянул густым басом:
– Три рубля… поняла? Плати. Ты же не сказала, что будешь останавливаться.
Японка твердо посмотрела на него и отчетливо, по слогам произнесла:
– Ты же русский? Так неужели не понимаешь, что, если пассажир говорит «заехать», значит, придется заехать?
Извозчик помолчал и, уже тише, сказал:
– Да не сказала же!
Потом вдруг театрально развел руками по сторонам, оглядываясь вокруг, словно желая обратиться к прохожим, воскликнул:
– Что ж это такое? Ты ведь ехала в моей пролетке, а теперь, когда доехали, говоришь, что не заплатишь! Как так можно?
Черные глаза японки засверкали, как угли под пламенем. Ставя ногу обратно на подножку экипажа, она коротко, с вызовом сказала:
– Ну что ж, поехали к милиционеру!
Извозчик дерзко ответил:
– Поехали!
Японка невольно, но так, чтобы кучер не заметил, улыбнулась, охваченная каким-то странным весельем. Как всё это понимать? Теперь, в двадцать минут восьмого, пролетка с японкой медленно катится обратно по людной Тверской, в сторону, откуда они приехали. Она словно прижата к самому краю проезжей части – копыта лошади переступают еле-еле, будто под ними вырос страшный вулкан. Медленное движение и неестественно, и утомительно. Лошадь потом переходила на шаг, и тогда извозчик поспешно натягивал вожжи и снова заставлял ее тащиться черепашьим ходом. Так медленно, что лица встречных прохожих казались увеличенными, как на киноэкране. «Ах, чертов извозчик!»
Извозчик молчал, лошадь еле плелась. Он словно проверял, чья выдержка окажется сильнее: его или этой маленькой иностранки. Он уже выругался – ведь они ехали не прямо от перекрестка у Садовой, а сделали крюк. И всё так же медленно.
Повернув с главной улицы налево и проехав несколько кварталов по темной булыжной дороге, извозчик остановил пролетку у дома, окрашенного снаружи в синий цвет. Он долго всматривался, потом недовольно проворчал:
– Черт побери! Переехали!
В низком освещенном окне, выходящем на улицу, виднелись несколько молодых людей в рубашках, они оживленно переговаривались. Снаружи их было не слышно – только свет из окна падал на улицу.
Извозчик сердито набросился на японку:
– И что? Здесь ведь до недавнего времени была милиция! А теперь ее нет!
– В Москве ведь не один участок, – спокойно ответила японка. – И на улице милиционеры стоят.
– Молодая вроде, а вот до чего доводит человека! Позор! Нечестная вы! Таких пассажиров у меня еще не было!
Японка отвечала одно:
– Я назвала справедливую цену и села на справедливых условиях. Теперь не уступлю. Буду стоять за правду до конца, вместе с советской властью.
Они снова оказались у памятника Пушкину (ведь Садовая и Страстная – совсем рядом). Извозчик загнал пролетку в углубление улицы, где обычно стояли такси, – теперь пустое, – огляделся по сторонам, потом медленно спустился с козел и направился к площади. Он вернулся, ведя перед собой молодого постового.
Японка свесилась из экипажа и объяснила милиционеру, что произошло. Извозчик стоял в стороне, спиной к милиционеру. Вокруг уже собралась толпа. Молодой патрульный, надувая грудь в черном кафтане, поиграл красным жезлом, зажатым за ремнем, а закончив слушать, поднял руку к фуражке и сдвинул ее назад по-русски.
– Вам в участок, – сказал он, а потом, обращаясь к извозчику: – В милицию иди. Я занят.
Он обратно пошел к площади.
– Что это?
– Слов, что ли, не понимает?
Толпа зашумела.
– Что случилось? Что ей нужно?
Японка, оставаясь в экипаже, спокойно оглядела собравшуюся вокруг толпу. Она знала эту московскую толпу, когда стояла в очереди за хлебом или толкалась в трамвае, знала их характер и настроение.
– Почему вы встали?
Извозчик слез с экипажа и, стоя у лошади, низким голосом ответил:
– Иностранка не хочет платить.
– Русского не понимаешь?
– Понимаю! – ответила японка.
Извозчик промолчал.
Молодой человек в коричневой кожаной шапке, судя по всему комсомолец, пробрался сквозь толпу. Он на мгновение взглянул на иностранку в экипаже, выбросил окурок сигареты и потоптал его ногой, чтобы потушить.
– Иди-ка в милицию, – сказал он извозчику. – Она на Тверской.
– Там ее уже нет, я туда ходил.
– Еще дальше.
Кто-то крикнул:
– Дом сто десять, на Тверской!
Извозчик, словно ободренный словами толпы, снова взобрался на козлы. Лошади зацокали копытами. Снова высокая часовая башня газеты «Известия». Свет от кинотеатра «Арс» падал на плечи и грудь прохожих, окрашивая их в красный.
Не ускоряя шаг, он снова пересек Садовую и остановил экипаж ровно у того фонаря и липы, где японка недавно сходила. Он повернулся к ней и сказал:
– Иди домой!
Японка сначала не поняла слов извозчика.
– Иди домой! Дальше не поедешь.
Похоже, он расстроился, но упрямо и стойко, презрительно громко сказал:
– Денег не нужно. Тебе ведь хочется? Так бери.
Японка, держа в руках саквояж, где были баночки с медом, спустилась и, немного пройдя назад, направилась к продавцу яблок у трансформаторной будки.
– Сколько за одно?
Яблоко было местами подпорченное.
– Пятнадцать копеек.
– Дайте тогда два.
Прохожие шли бесконечным потоком.
Кто-то из ожидавших автобус повернулся – и японка заметила глаза и черную бороду извозчика, который с нетерпением ждал, когда она разменяет деньги.
Январь 1931 года
Красный флаг над Смольным
В Ленинград!
Одиннадцать вечера. К перрону Октябрьского вокзала подъезжает поезд на Ленинград.
Мешки из рогожи. Короб из бересты, к которому привязан жестяной чайник. Толпа, разнородно одетая, теснится, покашливает и, задирая головы, давит вперед.
Вагон третьего класса из стали, выкрашенный в темно-зеленый цвет. Прямо под навесом перрона – черные крыши вагонов, мрачных и насупленных, от которых еле освещенное пространство кажется еще темнее.
Наталья из «Госиздата» повторяет:
– Адрес не потеряйте! И следите, чтобы к багажу никто не подходил!
Она машет рукой на прощание, ее огромные глаза сияют и вскоре скрываются из виду.
В вагоне третьего класса не так уж мрачно. Он похож на чистый загон для скота. Внутри всё желтое. Полки размещены в два ряда, на верхней достаточно места, чтобы можно было спать. Японка устроилась в углу, где подвешен квадратный фонарь, в нем – свеча.
Вагон пуст.
Входит молодая женщина и садится перед японкой. В руках у нее коричневая сумка с матерчатой подкладкой – в таких советские граждане носят и хлеб, и обувь на починку. Она
