снимает шляпу, и белокурые волосы непривычной японке красотой озаряют вагон третьего класса.
Женщина движениями бывалой путешественницы ставит сумку на колени, достает домашнее платье и натягивает его на себя. Подтянув ноги, устраивается на полке и спокойно ложится.
В советских вагонах третьего класса за рубль можно взять напрокат плед, простыню и подушку. Однако женщина этого не делает. Японки развязали веревки и достали постельные принадлежности. Одна, смуглая, забросила на полку портфель и одеяло, а затем по железным опорам поднялась наверх.
Когда вторая японка с нижней полки поставила сумку у ног, послышался голос женщины с красивыми волосами:
– Положите лучше у подушки. Мы наверняка крепко проспим до утра, так что присмотреть за багажом будет некому!
И она рассмеялась.
Закинув сумку за голову и накрывшись одеялом, вторая японка наконец легла.
От Москвы до Ленинграда 865 километров. Укутанная в розовое стеганое одеяло, японка мирно спала под стук колес. Полка мягко покачивалась. Вряд ли в ней завелись бы клопы. Да уж, в революционные годы было куда безопаснее ехать в вагоне третьего класса или товарном, застеленном соломой, чем в мягком с бархатной обивкой. В последних тогда водились жирные вши. Вши, переносчики брюшного тифа.
Кто знает, может, эти пассажиры вагона третьего класса из славного СССР, спящие сейчас в сапогах, с 1917 по 1921 год ходили с прилипшими к подолам одежды вшами – наследием былых времен? Двадцатипятилетняя Наталья с огромными глазами, недавно растворившаяся в вокзальной толпе, была тогда школьницей. Однажды она с другими девушками ехала в поезде к финской границе. Локомотив шел медленно и вдруг остановился. Девушки вышли из вагона и побрели в лес. Там они срубили березку. Ее сожгли в топке локомотива, и он, выпуская черный пар, двинулся вперед, а девушки на ржавой буржуйке посреди вагона сварили липкую кашу и съели ее. Все ели дважды в день, а Наталья, глава продкомитета, – всего один.
Но какое это имеет отношение к японке, которая спит в поезде на Ленинград, к проводнику, который в пять минут первого тушит фонари, чтобы вагон погрузился во мрак? Японка чувствует. Она чувствует, что каждый стык рельсов, который отдается покачиванием, – маленький подвиг революционного пролетариата, такой же, как и подвиг Натальи. Петроград теперь Ленинград. И в Ленинграде каждый день тоже свершаются маленькие подвиги.
Дом ученых
У японки закружилась голова, когда она вошла внутрь.
Под большими окнами дворца бывшего великого князя Владимира течет Нева. Течет быстро; кругом, куда ни глянь, – ни одного корабля.
Вдали, на том берегу, тянутся низкие серые стены Петропавловской крепости. Над ними возвышается золотой шпиль, исчезающий в небе. Солнце прячется за густыми тучами.
Под окнами – набережная Зимнего дворца. Великолепная европейская каменная набережная в стиле XIX века. Людей нет. Между каменными столбами ограды висят толстые железные цепи, валяются соломинки. Нева течет, быстро и бесшумно.
Как же тихо!
На рассвете, проснувшись в поезде, из окна японка увидела еще один водный пейзаж: поле с густой первой летней травой. И это поле затоплено водой. На нем стоял разрушенный, побитый бурей частокол. Чуть поодаль из воды выступали верхушки ив, раскачивающиеся на ветру.
После высохшей от оттепели Москвы этот пейзаж казался мокрым, пустынным, почти скандинавским.
Там тоже разлилась Нева.
В 03:30 утра, 25 октября 1917 года по ней плыл крейсер «Аврора» и, пришвартовавшись у Зимнего дворца, нацелил на него оружие. Здесь хранится память о тех великих днях. Сейчас же здесь царят одинокое запустение и красота.
В комнате – стулья, обитые выцветшим атласом, и такой же стол. Обе японки тихо умылись, словно стирая с лица всю усталость.
В дверь постучали.
– К вам можно?
Показались черные кудри Н., который встретил их на станции: он просунул в дверь голову с выпуклым лбом.
– Проходите.
Тут Н. обернулся и сказал на русском: «К ним можно», – и пропустил вперед крупную женщину.
– Хозяйка Дома ученых, очень добрая женщина, – сказал он. Затем перешел на русский: – Знакомьтесь, это Елена Александровна, наша хозяйка. А это – Юаса-сан и Тюдзё-сан.
– Очень рады познакомиться.
Пока Н. говорил по-японски, крупная женщина средних лет с улыбкой в карих глазах наблюдала за ним и японками. Затем она снова вежливо поприветствовала их и протянула руку.
– Здравствуйте.
Японка ощутила странное чувство, когда коснулась руки хозяйки. Рукопожатие «нашей хозяйки» было бессильным, как у англичанки-миссионерки из Саппоро. В Советском Союзе часто руки пожимают слабо, но не настолько ведь…
– Может, перейдем на французский? – От того, что стало чересчур тихо, японка занервничала. – Мы говорим по-французски, если хотите, можем общаться на нем.
– А я и английского не понимаю, – дружелюбно сказала Елена Александровна по-русски. – Мы впервые принимаем японок, еще и писательниц, в нашем Доме ученых. Располагайтесь как дома. Вам нравится комната?
– Да, очень… Спасибо.
Кажется, «наша хозяйка» вовсе не смущала Н.
– Какая у вас чудесная комната! – Он подошел к окну и посмотрел на реку. – Мало в какой комнате такой вид. У меня вот крепости не видно!
– Н.! – позвала его Елена Александровна.
– Вы ведь еще не завтракали?
– Мы прямо с вокзала.
– Наша столовая откроется в двенадцать, но на кухне всегда есть кипяток, поэтому можете пока выпить чаю, – объяснила она японкам. – Вы тоже можете пользоваться кухней. Мы все здесь как дома, поэтому, когда выходите, повесьте ключ от комнаты в ящичек на кухне.
При советском правительстве существует Центральная комиссия по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). В ее ведении находится Дом ученых, а также больница, санаторий, дом отдыха и клуб.
В Москве, Ленинграде, Ростове и других крупных городах СССР обязательно есть здания с вывеской «Дом крестьянина». А поблизости, или наоборот, далеко, в том же городе стоит Дом ученых. Ученые, специалисты в области строительства социалистической культуры, приезжают в эти города на совещания, экскурсии и весьма редко – по личным делам. Если комнату в гостинице не найти или она стоит слишком дорого, им разрешают провести несколько дней в Доме ученых, совершенно бесплатно.
Понятие «ученый» может толковаться весьма широко, особенно если речь идет об иностранцах – например, Н., японце, который обжился здесь и называет Елену Александровну «мамой» и «хозяйкой». В будущем он станет ученым, но пока ничем на него не похож – разве что ест сахар как не в себя. Это доказывается и пребыванием здесь двух японок, рабочих писательниц.
Японка наклонилась над огромным дорожным сундуком, стоящим в углу комнаты, достала квадратную чайницу, две алюминиевые ложки, сахар и поставила всё это на обитый старым ситцем стол.
Представим, что Томас Эдисон приехал бы в СССР из США или Горький решил бы вернуться из Сорренто, навестить родину.
