Главного штаба, теперь – административному отделу Ленсовета. Другой прохожий пересекает площадь с проспекта 25 Октября к набережной Невы. Грузовик с типографской бумагой на страшной скорости проносится мимо отдела и исчезает к саду.
Улицы полупусты.
На площадь выезжает извозчик, он везет молодого человека со свертками, в которых коричневые дождевики, сделанные на государственной фабрике. К площади, как к водовороту, устремляются люди, а затем деловито расходятся в разные стороны. Прохожие, сами того не зная, рисуют на площади большую многоконечную звезду.
Молодой красноармеец с ружьем наперевес стоит на карауле у подъезда Зимнего дворца, созерцая утреннюю площадь.
В январе 1905 года священник Гапон созвал сюда огромное шествие. Народ Петербурга пошел за Гапоном с просьбой к императору, «царю-батюшке», неся хоругви. В толпе было множество женщин и детей. Когда они начали кланяться в молитве и с плачем, вместо отеческого приветствия царь Николай велел без предупреждения открыть огонь. Дети пролетариата в серых правительственных шинелях стреляли в своих братьев в козьих тулупах, не понимая смысла приказа. То было Кровавое воскресенье.
Но кровь не зря окрасила снег перед Зимним дворцом. Наступил Октябрь.
Вся власть Советам!!!
Голодные рабочие и крестьяне наконец-то поняли, что нерешительное Временное правительство – слуги буржуазии. Солдаты из окопов прогнали социал-демократических агитаторов во фраках. Керенский сбежал в Гатчину на автомобиле американского посольства с развевающимся флагом – несколько квадратных метров экстерриториальности на четырех колесах. В полночь 25 октября над площадью прогремели тридцать пять залпов, и впервые с 1768 года пол Золотого и Александровского залов Зимнего дворца загрохотал под тяжелыми каблуками пролетарских сапог.
Большевики, занявшие Зимний дворец, плотной колонной проходили через великолепный зал. Момент был исторический. Кто-то стянул часы, украшавшие один из залов. Затем потянулась другая рука, третья… но послышался крик:
– Товарищи! Не трогайте ничего! Не берите! Это собственность народа!
Крики раздавались со всех сторон!
– Революционная дисциплина! Соблюдайте революционную дисциплину!
– Товарищи! Покажите им, что мы честные пролетарии, большевики не воры и не нищие!
Рабочие-красноармейцы с красными повязками на руках и револьверами обыскивали товарищей, которые покидали Зимний дворец. Они изымали всё из карманов, даже мелочи, и записывали их (в списках были даже спички и сожженная свечка – сувениры). Всё это делалось во имя пролетарской революции.
И вот один из красноармейцев, загорелый, молодой и беззаботный, стоит, разглядывая площадь. Зимний дворец теперь – музей.
Японки медленно пересекли площадь и вышли на проспект 25 Октября. По яркой светлой улице между двумя рядами домов понесся трамвай, похожий на доктора с зеркалом на лбу.
Старый вяз с толстыми стволами, под ним – киоск, где продают газеты, журналы и стеклянные бутылки с красным фруктовым напитком – квасом.
Небольшой домик в русском стиле со старинными резными окнами. За ним пустырь с кучей конского навоза, над которой летают мухи. Это уже окраина.
Две японки вошли в арку. С интересом разглядывая фронтон здания, густо заросший травой сад с зелеными скамейками, они идут по улице.
Японки знали, что в ту октябрьскую ночь 1917 года отсюда хлынули толпы к центру Петрограда. Прежде Смольный был институтом для дворянских девиц. Керенский передал его Центральному исполнительному комитету Совета рабочих и солдатских депутатов. В ночь на 25 октября здесь полыхали костры, по освещаемой ими дороге мчались мотоциклы, а между колоннами парадной лестницы стояли заряженные пулеметы, охраняемые красными казаками и направленные на арку. Здесь был штаб Военно-революционного комитета.
Теперь в Смольном находятся Исполнительный комитет Ленсовета и Центральный городской комитет партии. Стеклянные двери и толстые колонны сияют на свежем июньском солнце, и прекрасное белое здание словно парит в голубом небе.
Японки поднимаются по каменным ступеням.
За первой стеклянной дверью – просторный вестибюль. Слева – стойка в форме серпа и молота, где продаются книги «Госиздата».
Еще одна стеклянная дверь.
За ней коридор. Плакаты облигаций промышленного займа. Объявление о митинге. Объявление о музыкальном концерте клуба Осоавиахима. Вдоль стен стоят скамьи.
Молодая почтальонка в красном платке поставила на скамью набитую бумагами черную сумку и что-то в ней ищет. Ее полные ноги туго стянуты черными шнурованными ботинками.
По коридору снуют люди. Все, по-видимому, хорошо знают расположение бесчисленных комнат в этом большом здании и их предназначение.
Японки идут к бюро пропусков справа.
– Выдайте нам пропуск в кабинет сто двадцать четыре, пожалуйста.
Пропуск – это кусок бумаги с печатью и номером. Получив его, японки открывают еще одну стеклянную дверь и поднимаются по лестнице.
На втором этаже висит иллюстрированная стенная газета работников Смольного.
Смольный приятен глазу как снаружи, так и внутри: здесь чисто и опрятно, всё выдержано в белых тонах.
У входа на третий этаж дежурит красногвардеец. Японки отдают ему пропуск. На табличке золотыми буквами написано «Женотдел». Дверь тяжелая. Японка еле может ее открыть – и та издает такой громкий скрип, что японка вздрагивает.
Письменный стол. Два телефона. Огромная мусорная корзина, кипы бумаг, женщина за работой.
– Чем могу помочь?
Женщина что-то подчеркивает красным карандашом в документах.
– Вам звонили из ВОКСа?.. Мы приехали из Японии.
– Ах, да. – Она поднимает голову и разглядывает японок. – Поняла, подождите немного.
Женщина уходит и вскоре возвращается с молодой женщиной в черном. Та легко и стремительно подходит к японкам и протягивает ладонь.
– Здравствуйте. Вы говорите по-русски?
– Понимаем.
– Достаточно?
Она идет вперед и открывает противоположную дверь, за ней еще одна комната. Там висит портрет Розы Люксембург. Всего два кресла.
– Подождите, я сейчас принесу.
В женотделе всем занимаются исключительно женщины.
– Не знаю, с чего начать… – И симпатичная женщина смеется, разглядывая японок.
– Изменения в жизни женщин после революции так велики, что их сложно объяснить тем, кто это не пережил. Если вы спросите меня, что изменилось, я отвечу, что изменилось всё. Старая буржуазная общественная система разрушилась и стала бесполезной. Социалистическое общество построено на основе новых производственных отношений. С 1917 по 1921 год народ СССР прошел через тяжкие испытания. Как вы знаете, на нас напали англичане и чехи, союзники белой армии…
Что социал-демократы и буржуазная интеллигенция говорили о большевиках во время Октябрьской революции? Что Парижская коммуна продержалась два месяца и два дня, а большевиков хватит на три дня. Пусть попробуют. И, наверное, хорошо, если народ сам увидит, что большевики не могут создать правительство! Социал-демократы думали, что большевики такие же, как они. Но у нас был Ленин…
И женщина ненадолго замолчала. Затем она спросила:
– Хорошо ли знают в Японии Ленина?
– Как хорошо… тех, кто его знает, больше. Его знают многие, независимо от своих взглядов: одни уважают и любят, другие – боятся и ненавидят. – Японка рассмеялась. – А либералы
