рапсодию» показалась Лида с пылающими щеками. Она сама удивилась такой музыке.
Японка пожала Лиде руку, заговорила быстро, не садясь, вынула из портфеля две бутылки и взамен получила маленькую баночку с медом.
– Вы ведь всё время простужаетесь, – сказала Лида с дружеской, добродушной укоризной. – Если по дороге в Сибирь снова начнет щекотать в носу, съешьте это – и сразу в постель! Завтра увидимся на вокзале.
– Ах, Лида, не разменяете пять рублей? – Японка уже вышла, но потом вернулась и спросила. – Мне нужно заплатить два рубля извозчику, а он наверняка скажет, что у него нет сдачи.
Лида на минуту скрылась и вышла в коридор с двумя трехрублевками.
– Держите!
– Почему? Тут же шесть рублей!
– Ничего страшного. У меня сейчас только трехрублевки.
– Спасибо!
Лида проводила ее до лестницы и по-японски сказала: «Сайонара».
Когда японка, покачнувшись на рессорах, снова села в экипаж, извозчик уже привычно взглянул на нее искоса.
– Задержались вы, однако, – сказал он тяжело и недовольно.
«Почему же? Я была всего пять минут…» – Но японка уже думала о другом, и она лишь равнодушно ответила:
– Поехали. Тверская, шестьдесят восемь.
Последние несколько дней японка почти не спала. Каждый день она ходила по разным московским улицам, запечатлевая в памяти осенние городские пейзажи, чтобы немного ослабить связь между собой и Москвой.
Позавчера она ходила в московский административный отдел. Пройдя мимо пожелтевших кустов, вошла в здание с колоннадой еще более желтой, чтобы вернуть разрешение на проживание в СССР, приложенное к паспорту. Когда чиновник отделял большой розовый лист (к углу которого была приклеена ее фотография), то задел красную сургучную печать, соединявшую его с паспортом. Сургуч раскрошился, осыпаясь на березовую поверхность конторского стола. Японка и сейчас помнила эти крошки.
А вечером она ехала в экипаже, с газетным свертком у ног. Оставив сверток в доме, она ослабит еще один узел, связывавший ее с Москвой.
Японка взглянула на часы. Потом, приподнявшись в экипаже, оглядела высокие дома с оштукатуренными карнизами, тянувшиеся справа за шумной толпой прохожих. Где же этот номер шестьдесят восемь? Она сама никогда раньше здесь не бывала.
– А, вот там! Там!
На обочине валялись бочки из-под цемента, изогнутые старые рельсы и обломки арматуры. За воротами почему-то было совсем темно. Наверное, найти вход в тесную съемную квартирку № 5 нелегко. Когда японка, устремив всё внимание к воротам, вышла из экипажа, кучер спросил:
– Опять? Задержитесь – без надбавочки не обойдется!
Он произнес это ядовито, не оборачиваясь. Японка на мгновение остановилась, будто проверяя, правильно ли расслышала слова за спиной, потом спокойно, но твердо сказала:
– Взгляни-ка на сверток. Я по делам езжу, а не болтать!
Извозчик только пошевелился на козлах, но ничего не ответил. Японка быстро вошла в черные ворота.
В Москве в незнакомых дворах всегда становится жутко. Большие, заваленные хламом, безлюдные. Но в глубине, за ними, в чистой, светлой квартире с набивной скатертью на столе жила врач Мария – и японка удивилась. В комнате горела старая печка, было тепло. Пили чай – на столе стояло блюдце с земляничным вареньем.
– Выпейте хоть чаю! Завтра вечером, даже если захочется, моего чаю вам уже не попробовать.
– Не могу, Мария Андреевна. – Японка, с сожалением глядя на блестящее клубничное варенье, пошла к двери. – Времени совсем нет. В другой раз.
– В другой раз?
– Через десять лет!
– Ай-ай-ай!
– Ну а что? Две пятилетки пройдут – вот и десять лет!
Японка вернулась к экипажу. Опустившись, почти откинувшись на сиденье, она сказала, обращаясь к спине извозчика:
– Ну всё. Давай на Садовую.
Извозчик натянул вожжи, и по спине вороной лошади пронесся удар кнута. Трогаясь с места, не поворачиваясь, сказал:
– Три рубля давай. Столько ждать пришлось.
Но японка прожила в Москве уже два с половиной года.
– И сколько ж это ждать пришлось, дедушка? – На самом деле крепкому извозчику было лет пятьдесят. – У меня ведь часы есть.
– А ты не говорила в начале, что будешь туда-сюда разъезжать, – грубовато возразил кучер, но без деревенского говора. – Любой бы за такое пять рублей взял.
– Подумайте-ка, это ж какая советская гражданка отдаст два рубля за то, чтобы проехать несколько кварталов по Тверской?
– Ничего не знаю! – перекрикнул ее извозчик среди стука копыт. – Ты должна заплатить.
Японка не ответила.
– Как ты думаешь, сколько нынче корм для лошади стоит?
Мысли японки, которые до этого метались между разными делами, теперь сосредоточились на кучере.
«Вот ведь, – подумала она, – неужели и вправду хочет содрать с меня три рубля?»
В Советской России часто говорят об «автомобилизации». Нижний Новгород, в прошлом знаменитый своими ярмарками, теперь известен как город, где находится крупнейший в СССР автомобильный завод. Производимые там советские «форды», украшенные маленьким красным флажком над фарами, сначала «покатились» по экрану в хронике Союзкино, а затем – по новым московским асфальтовым дорогам. В 1929–1930 годах автомобилей в Москве стало больше, хотя всё равно недостаточно. Однако соотношение между спросом и предложением у занятых москвичей всё еще было далеко от равновесия.
Следует учесть, что в 1929 году урожай овса невелик, поэтому слова кучера о том, как дорого нынче прокормить лошадь, казались японке вполне правдоподобными. Стоимость овса представляла проблему не только для упрямого извозчика, но и зерновых производственных кооперативов.
Такси в Москве принадлежат государству. Водители получают оклад, как и пролетарии, работающие на заводе. А вот извозчики на старинных пролетках с красными колесами объединены лишь в товарищеские артели взаимопомощи, но занимаются частным промыслом: владельцы имеют собственные средства производства. У кого-то и лошадь, и повозка свои; у других только своя лошадь, а повозку берут напрокат. Частники не состоят в профсоюзах транспортных рабочих. Хозяйственная структура СССР стремительно социализируется, и даже ремесленники-одиночки (сапожники, портные, парикмахеры – все со своими инструментами) постепенно объединяются в коллективные производственные кооперативы.
Естественно, красные колеса извозчичьей пролетки и цокающие копыта уже не приносят прежней прибыли. К тому же овес подорожал. Советской деревне в ходе коллективизации в рамках пятилетки требовались рабочие руки. А еще и коллективное животноводство: в деревне нужна была каждая корова, каждая лошадь. Разве не лучше стать колхозником и гарантированно иметь пропитание, чем ездить по городу, расходовать дорогой овес и платить налоги, когда извоз уже не окупается?
С начала лета 1930 года число пролеток в Москве резко сократилось, а плата за проезд удвоилась. Москвичи нагружали извозчичьи повозки до отказа и долго торговались у вокзалов, проявляя чисто славянское терпение. Если бы не такие обстоятельства, то как бы маленькая японка в поношенном пальто решилась заплатить два рубля за четверть часа езды?
Японка велела остановить пролетку, не доезжая до Реалистического театра, немного
