речи Милюкова ему задавали вопросы, в которых чувствовалась умелая тактика левых «товарищей». На большинство вопросов Милюков отвечал сам.
Офицеры усиленно хлопали Милюкову, солдаты и многие штатские угрюмо молчали.
При выходе из театра Милюкову была устроена враждебная демонстрация. Дорога, по которой мы шли, была загорожена демонстрантами. Но Милюков так уверенно и спокойно шел вперед, что перед ним все расступались. В общем, толпа молчала, только иногда слышались отдельные враждебные возгласы.
Мы занимали один номер в гостинице. Я долго не спал, так как, естественно, демонстрация против нас меня взволновала. Милюков тоже долго не тушил электричества. Он читал с подчеркиваниями строчек толстый том об отношениях между Россией и Финляндией. Книга, насколько я помню, была французская.
На следующий день утром где-то опять был устроен митинг, но я о нем ничего не помню. А после полудня мы отправились на вокзал, чтобы возвратиться в Петроград.
Вокзал кишел народом, как кишели все вокзалы в период Временного правительства. Я пошел к начальнику станции выяснять, не может ли он нас устроить в какой-нибудь специальный поезд, чтобы было удобнее ехать.
– Что же нас Павел Николаевич обижает, у нас здесь ничего не хочет сказать, – ответил мне начальник станции, добавив: – Я сейчас подойду к нему.
Он попросил Милюкова произнести речь на вокзале.
– Где же я буду говорить? – с недоумением спросил Милюков.
– Да вот здесь, где вы находитесь. В буфете первого класса. Я сейчас распоряжусь о прекращении подачи блюд, потом вы влезете на стол и произнесете речь, – пояснил, улыбаясь, начальник станции.
Короткая речь Милюкова была покрыта аплодисментами. Он говорил о необходимости полной поддержки Временного правительства, о сохранении свободы и о продолжении войны до успешного конца.
После его речи мы удалились в помещение дежурного по станции. Я повторил мою просьбу начальнику станции относительно устройства нас в какой-нибудь специальный поезд.
Вскоре начальник станции сообщил нам, что через Витебск должен пройти из Киева в Петроград экстренный поезд какой-то американской миссии[204].
– Я выясню, согласятся ли они взять вас, – сказал начальник станции.
Через некоторое время к станции подошел паровоз и два вагона. Начальник станции отправился туда и, возвратясь через несколько минут, сообщил нам, что американский генерал, глава железнодорожной миссии будет рад оказать гостеприимство Милюкову.
Нас ввели в пустое купе, и, когда поезд тронулся, к нам явился американец, как оказалось, знакомый Милюкова, и от имени своего генерала выразил свое удовольствие, что мы едем в их поезде. Этот американец был переводчиком при генерале.
Поболтав немного с нами, он ушел, сообщив нам, однако, что при американском генерале состоит русский, инженер путей сообщения Графтио[205], который уже тогда проявлял очень левые взгляды. Впоследствии он был очень большим человеком у советчиков и, кажется, являлся главным строителем Волховстроя.
Некоторое время мы спокойно отдыхали в купе после довольно бурных дней.
Но вот, может быть через полчаса, американец опять появляется у нас в купе, и по выражению его лица я вижу что-то неладное. Видимо, он пришел с какой-то неприятной новостью.
– Что могло произойти? – задаю я сам себе вопрос.
– Проф. Милюков, – начинает довольно неуверенно он, – я вынужден вам сообщить одну неприятность. Поверьте мне, что я лично очень смущен тем, что должен вам передать.
Милюков с удивлением посмотрел на него.
– Наша американская миссия совершенно беспартийная, – говорит американский переводчик, – вы же являетесь лидером одной из больших политических партий. Поэтому начальник миссии считает ваше пребывание в поезде неудобным. Оно может быть истолковано, как наше исключительное сочувствие кадетской партии.
– Что за нелепость, – думаю я, и сейчас же в моей голове мелькает имя инженера Графтио.
Милюков совершенно спокойно выслушал это странное заявление и коротко сказал:
– Хорошо, мы сойдем на первой остановке.
Американец рассыпается в извинениях и повторяет, что он тут совершенно ни при чем.
Милюков сухо говорит:
– Мы сойдем на первой остановке.
Американец понял, что он рассердился.
Когда мы остались в купе одни, то Милюков улыбнулся и сразу сказал:
– Это все шуточки Графтио. Американцы тут действительно ни при чем.
– Павел Николаевич, зачем вы согласились, – сказал я, – не высадят же они нас силой. У них и нету силы.
Милюков улыбнулся и только ответил:
– Эх, молодость, молодость.
Мы вышли из поезда в Невеле. Уже темнело. Платформа и вокзал были залиты народом, главным образом солдатами.
– Надо сперва поесть, а потом будем выяснять, когда идет поезд на Петроград, – сказал мне Милюков.
Мы пошли в дальний угол буфета первого класса и заказали себе ужин. Нам уже подавали блюда, когда я заметил среди толпы красную фуражку дежурного по станции, кого-то манящего к себе.
Наши взгляды встретились и я понял, что он зовет к себе меня. Я подошел к дежурному.
– Это вы высадили Милюкова из экстренного поезда? – резко, но полушепотом спросил меня железнодорожник.
– Что вы говорите, ведь я же еду вместе с Милюковым. Если из поезда высадили, то нас обоих, – ответил я, не будучи в состоянии удержать улыбку.
– Ах, значит это действительно Милюков, – сказал дежурный по станции еще более суровым тоном, добавив:
– Пожалуйте ко мне в дежурную.
Я последовал за ним. В помещении дежурного по станции собралось, по-видимому, все местное ж[елезно-]д[орожное] начальство, а так как дорога была на военном положении, то среди них было много военных, включая казачьего сотника.
– Потрудитесь рассказать нам, что произошло в поезде, – сурово почти приказал мне дежурный.
Я рассказал.
– Все-таки вы виноваты в том, что не убедили Милюкова остаться в купе, – с упреком заметил мне, по-видимому, начальник станции.
Потом, обратившись к телеграфисту, он отдал распоряжение:
– Сообщите по линии, чтобы вернуть экстренный, Милюков в нем поедет в Питер.
Тут уже запротестовал я:
– Позвольте, господа, все-таки надо, прежде всего, спросить Павла Николаевича, согласится ли он на это.
Милюков, конечно, не согласился, и мы продолжали спокойно обедать. Ему было явно приятно такое отношение железнодорожников к лидеру кадетской партии. Через некоторое время ж[елезно-]д[орожное] начальство нас удобно устроило в обычный поезд, шедший в Петроград.
На следующий день мы рассказали об этом происшествии в кадетском клубе. Все смеялись и со всех сторон только было слышно:
– Это Графтио перестарался, знаем мы его.
– Стоит ли нам говорить о Графтио, а вот железнодорожники молодцы, – заметил кто-то.
У меня в памяти сохранился еще один эпизод, связанный с Милюковым. Но это воспоминание настолько туманное, что сперва я даже не хотел его опубликовывать. Однако центральный факт этого эпизода несомненен, и мне кажется, что он так интересен, что о нем стоит рассказать даже без подробностей.
Было
