улице Пудовкина, любимом в прошлом месте встреч многих мосфильмовских режиссеров, операторов, художников, актеров, особенно молодых. А что, как не дружеское застолье, сплачивает близких по духу творческих людей?
В девяностые годы прошлого столетия, будучи председателем Московского союза кинематографистов и работая в содружестве с группой секретарей союза, среди которых был и Алик Шейн, я был свидетелем того, как много он делал, чтобы помочь коллегам-кинематографистам, оказавшимся в бедственном положении в тот непростой для страны период, когда она поменяла свой политический и экономический маршрут и двинулась в новом для себя направлении. Шейн всегда был в курсе того, кто из наших товарищей в настоящий момент особенно нуждается в помощи. И когда в кассе нашей общественной организации не хватало денег, нередко становился инициатором того, чтобы секретари союза сбросились и собрали нужную сумму из личных средств.
Шейн всегда занимал активную демократическую позицию, когда на заседаниях секретариата МСК обсуждались важные вопросы, от решения которых зависела дальнейшая жизнь и Союза кинематографистов, и киноотрасли в целом.
Ну а для нас, близких друзей, Александр Самуилович был незаменимым участником различных застолий и пирушек, посвященных дням рождения, юбилеям и просто важным событиям, где он умел в своих речах найти трогательные и проникновенные слова для юбиляра или виновника торжества. И все это обычно сопровождалось остроумными репризами. И всегда юбиляру или устроителю застолья преподносился оригинальный подарок. Всякий раз это свидетельствовало о том, что Алик немало размышлял накануне над тем, как порадовать именинника. Заурядные, так называемые «дежурные» подарки Шейн и его жена Ира делать не умели.
Ну и мы, друзья Алика, всегда старались соответствовать, когда приходили к нему на его праздники. Однажды ко дню его рождения я написал посвященную ему стихотворную пародию. Вот она.
Пушкин и Шейн
Два Александра
На балу у Шаховской
Пушкин Шейна увидал.
И воскликнул: «Кто такой?
Как сюда попал?..»
Алик среди светских лиц
грустен был слегка.
И косился на девиц
он из уголка.
Пушкин подошел к нему:
«Кто вы? Враг ли, друг?
И глядите почему
на чужих подруг?»
Алик мог бы оробеть,
но он вдруг сказал:
«Царь на девушек глядеть
нам не запрещал!»
«Верно, – закивал поэт. —
Вижу, ты не глуп,
что залог от многих бед…
Но и я не туп!»
Поболтав о ерунде
несколько минут,
Алик вопрошает: «Где
выпить здесь дают?»
Озадачился поэт —
он ведь бабник был:
«Я не знаю, где буфет.
Сроду не ходил!»
«Это плохо, друг Сашок!
На любом балу
водки надобно глоток
выпить под икру.
Или лучше коньяку
и севрюжки съесть.
Ведь в России чуваку
статься пьяным – честь!»
Пушкин Шейном посрамлен,
и сказал поэт:
«К черту дев, кадрилей звон!
Двигаем в буфет!»
В общем, пили много дней,
веселились оба.
«Я, – кричал поэт, – еврей!
К черту эфиопов!»
Мне думается, что в этой пародии мне удалось обозначить некоторые черты, которые были присущи Алику, благодаря чему он в каждой компании быстро становился своим.
Он никогда не обижался, если вдруг в моих пародиях, посвященных ему, проскальзывали язвительные нотки. Что же касается пародии «Пушкин и Шейн», то он как-то мне сказал: «Слушай! – Дальше шла ненормативная лексика. А затем уже суть дела: – Ты не пробовал написать цикл таких вот иронических стихотворений о Пушкине? У тебя бы получилось… В стиле Хармса. Где Пушкин предстает без музейного глянца…» – И дальше опять последовала ненормативная лексика.
Прошло время, и я вспомнил об этих словах. И как-то сам собою родился цикл иронических стихов, посвященных Пушкину.
Еще одна интересная деталь, отличавшая Алика Шейна. Просмотры фильмов, скажем прямо, не были его любимым занятием. Он, как человек деятельный, не мог подолгу высиживать на одном месте – а тут полтора-два часа сиди в кресле и не чирикай! – и при первой же возможности пускался из просмотрового зала в бега. И когда в силу необходимости – премьера фильма кого-либо из друзей или уважаемого коллеги в Доме кино – он вынужден был высиживать в зале до финального титра «Конец фильма», я видел, сколько мучений ему доставляло это занятие. Особенно если фильм был затянут и малоинтересен. Но он мужественно нес свой крест до конца. Ведь друзьям после просмотра требуется что-то сказать, как-то поддержать их, а в случае неудачи утешить или похвалить, что так необходимо авторам, – не посмотрев же фильм сделать это непросто.
Поэтому, зная такую его особенность, когда он приходил на премьеры моих фильмов, я освобождал его от мучительной обязанности сидеть в зале перед экраном и предлагал эти часы провести в баре. Но всякий раз Алик отказывался, считая это недостойным, и устремлялся в зрительный зал, настраивая себя на предстоящий просмотр.
Я никогда не видел его плачущим или хотя бы с глазами, полными слез. Не говоря уже о том, чтобы он при мне рыдал. Хотя немало было поводов прослезиться. И не потому, что он был человеком твердокожим, лишенным чувства сострадания и реакции на боль. Я уже упоминал о его заботливом отношении к коллегам в трудные времена. Он остро переживал смерть близких товарищей. Просто Алик не позволял себе быть на людях в раскисшем состоянии. Вероятно, не хотел, чтобы посторонние были свидетелями его слабости в горькие минуты. В поведении такого рода есть что-то от национальной еврейской установки не показывать врагу свои слезы и душевные страдания. Так мне кажется.
До последних своих дней, будучи уже больным человеком, Алик продолжал интересоваться всем тем, что имело место в жизни нашего общества, и в частности был озабочен нынешним печальным состоянием кинематографа, которому он посвятил свою жизнь. Его очень беспокоила дальнейшая судьба Союза кинематографистов, организации, оказавшейся в руках корыстолюбцев, практически погубивших его, удобно прикрывающихся красивыми речами и сомнительной Хартией, регламентирующей поведение кинематографистов. Ведь он отдал общественной работе в Союзе тридцать лет. И всегда хотел, чтобы в Союзе сохранялись нравственные традиции, которые были заложены выдающимися мастерами прошлого.
Обычно мужья и жены в минуты слабости жалуются на своих супругов. И я, грешен,
