и отрицательного отношения к выступлению Корнилова, так как о нем нас никто не осведомил и не приглашал (если не считать вызова подъесаула Потапова в штаб фронта) принять участие… Все выступление прошло мимо нас, не задевая никак…»[32]
Щепихин пришел к выводу, что «корниловское выступление, даже и оно, лило воду на большевицкую мельницу: оно, прежде всего, нанесло удар непоправимый авторитету власти; затем оно спутало карты планомерной и уже налаживающейся работы правительства, а самое главное, оно указало на полное бессилие не только возглавителей подобных авантюр, но и их противников. А кто же, спрашивается, выиграл — одни большевики, т. е. третьи лица»[33].
Как и многие другие офицеры, Щепихин тяжело переживал революционный развал армии, вмешательство комитетов в боевую жизнь и начавшиеся преследования командного состава. «Офицеры продолжали испивать свою горькую чашу до конца, и ни одного голоса в их защиту не поднялось, даже из среды либеральной нашей интеллигенции», — позднее отмечал он[34]. До последней возможности Щепихин старался поддерживать дисциплину в полку. В воспоминаниях он подчеркивал, что «нужно было особое озверение, какие-то исключительные обстоятельства, чтобы простые казаки смело перешагнули через станичную грань, разорвали бы семейный уклад и посягнули на своих офицеров»[35]. В конце сентября 1917 г. Щепихин отправился в отпуск в Киев, чтобы ликвидировать дела и забрать оттуда свою жену Александру Киприановну. На фронте обстановка ухудшалась, назревали перемены, в связи с чем разумнее было держать семью при себе.
2-м Уральским казачьим полком Щепихин прокомандовал вплоть до демобилизации, причем сам же стал выборным командиром полка. Между тем разложение армии прогрессировало. Неудивительно, что поездка в ноябре 1917 г. в штаб Западного фронта для организации легальной отправки полка домой принесла лишь разочарование и усталость. Как вспоминал сам Щепихин, «вагоны брались с бою, ехать приходилось в толпе и давке, а в штабе фронта была форменная разруха. В штабе, когда-то очень стройно работавшем, хозяйничали большевики, а офицеры Генерального штаба были на положении черных рабов. Корпели над какими-то демобилизационными планами, как будто войне уже и конец… Все ходили без погон, всюду грязь, мерзость и запустение.
Вот картинка тогдашней работы большого штаба русской армии периода развала.
Кабинет начальника демобилизационного отдела штаба фронта Генштаба полковника Соллогуба: сам полковник в ультрадемократической одежде сидит над какой-то ведомостью. В разговоре со мной смущенно-вежлив — говорит, а сам все как будто извиняется за свое присутствование здесь. Уже многие из высшего командного и штабного персонала исчезли: кто был вычищен новой властью, а кто подобру-поздорову удрал. Уже тогда, в первых числах ноября, была какая-то инстинктивная тяга на юг, в казачьи области, как у перелетных птиц.
Но много из молодежи и пооставались. Почему? Да вот нашли себе оправдание, по указке сверху — от начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Бонч-Бруевича — надо оставаться на местах, иначе не только разбегутся (как будто штабной офицер может удержать за фалды дезертирующих солдат!!!), но и имущество все ценное пропадет. Додумались, когда спасать!! Просто это был элемент наименее устойчивый в моральном отношении, и этика им непонятна. Некоторые тогда же решили ужиться с новой властью; и к таким принадлежал и мой собеседник п[олковник] Соллогуб.
Во время нашего разговора с глазу на глаз… Соллогуб все время косился на соседнюю дверь, из которой и появился без стука, без какого бы то ни было жеста стереотипной вежливости, растерзанного вида солдат под сильным хмельком. Кивнув нам головой, сел на письменный стол офицера, прямо на разложенные бумаги и карты, и начал развязным тоном повествовать, как они хорошо провели ночь, кутя (пьянствуя) в обществе сестер милосердия… Он, видимо, был счастлив от пережитого, от того, что может сообщить эти пошлости, точную копию с виденного им до революции, в роли штабного писаря; копию, много теряющую от сравнения с оригиналом, так как брали за образец одну грязь, не заботясь, да и не умея прикрасить ее… хвастал, наслаждался этим. Затем, как бы невзначай, бросил, что много работы и нет ли чего подписать: оказался комиссаром штаба фронта… т. е. почти главнокомандующий.
Боже, Боже, до чего мы все пали: на месте блестящего Брусилова, тонкого в обращении Рузского, грубовато-добродушного умницы Деникина и еще других прекрасных офицеров и начальников — какой-то неизвестный хамльтон… Брр… Меня всего коробило… и по уходе комиссара я сейчас же ушел, ничего не добившись от безвластных и загнанных в подполье генштабистов, моих однокашников по академии»[36].
Обстановка продолжала ухудшаться, поэтому для поездки в Ставку через полмесяца Щепихину пришлось брать с собой казаков. «Одному без казаков мне теперь пробраться не удалось бы — офицеров вылавливали уже и расправлялись с ними по-зверски. Погоны нам пришлось спрятать под кожаные куртки. Даже кокарды мы сняли в Смоленске, так как солдаты сильно косились на эту эмблему царской власти. Я всю дорогу в оба конца из теплушки не вылезал, и все необходимое доставали сами казаки»[37]. В Могилеве Щепихину и его спутникам удалось встретиться с новым Верховным главнокомандующим Н. В. Крыленко. Просьба касалась отправки полка домой в связи с отсутствием фуража, однако вопрос так и не решился.
Пришлось договариваться с местными советами в Смоленске и Вязьме. Разрешение на отправку было получено, причем полку при помощи хитрости удалось сохранить оружие, сдав вместо такового бракованное и запасное. В конце января 1918 г. Щепихин, выполняя указ Войскового правительства, с полком выехал в Уральское казачье войско с зимней стоянки в районе Вязьмы (станция Дурово). Неудивительно, что возвращение с полком домой воспринималось мемуаристом как поездка «по завоеванной стране»[38]. Обстановка была напряженной ввиду попыток задержать казаков и неоднократных требований различных местных властей сдать оружие и выдать офицеров. Требования сдачи оружия выдвигались в Вязьме, Туле и Саратове. Красноречивый эпизод: после того как казаки продали лошадей дивизионной артиллерии, Щепихин выступил с яркой речью о том, что важно спасти орудия, а затем разрыдался[39].
2 февраля 1918 г. полк прибыл в Уральск, где был встречен начальником штаба войска и членами Войскового съезда. В тот период уральские казаки еще не выступили против большевиков. Тем не менее предпосылки будущего конфликта уже сложились. Консервативное войско не желало поступиться своими традиционными привилегиями. Кроме того, Уральск превращался в центр, куда стекались различные антибольшевистски настроенные элементы: представители поволжской буржуазии и купечества, а также оренбургские беженцы — участники антибольшевистского выступления атамана А. И. Дутова, вынужденные отступить из-под Оренбурга.
Будучи старшим из уральских казаков-генштабистов, Щепихин по прибытии был назначен 1 февраля 1918 г. председателем военной комиссии войска. Затем, с 15 марта
