он, может через долговременное угнетение предался здесь разврату, взяткам и ябедничанию»[81]. Энергии у бывшего опального генерала было хоть отбавляй. Он взялся за дело с таким рвением, развернул такую масштабную стройку и такими методами, что через полгода власти взвыли и снова сослали его в Жиганск. Однако вскоре вернули – заменить Скорнякова-Писарева было совершенно некем.
Возможно, взаимоотношения с Берингом и сложились бы у него иначе – поначалу, встретившись в Якутске, они неплохо ладили. Однако скоро отношения испортились донельзя – в первую очередь потому, что Скорняков ожидания Беринга не оправдал и не желал слушать от того никаких указаний. А он был из тех людей, которые считают, что надо бить на упреждение и лучшая защита – это нападение. Знакомство с капитаном Шпанбергом привело к тому, что они (оба – самолюбивые, властные и беспощадные люди) возненавидели друг друга. Что называется, нашла коса на камень. Кроме того, в ссорах с местными властями для Скорнякова-Писарева куда выгоднее было быть на одной стороне с якутским воеводой, чем с Берингом, – командор со своей командой казался лишь временным неудобством. Да и сколько было в отрядах Беринга его бывших выпускников, свидетелей позора – неужто теперь перед собственными бывшими школярами спину гнуть?
Так что расчеты Беринга на то, что умный и способный человек организует к его прибытию всё как надо полностью провалились.
* * *
Обстановка накалялась. Поводов для недовольства в таких обстоятельствах всегда найдется более чем достаточно. А доносчики продолжали свой неустанный труд. В 1735 году Михаила Гвоздева, абсолютно бесценного участника Первой Камчатской экспедиции, который открыл Аляску еще в 1732 году вместе со штурманом Генсом, по ложному доносу взяли под стражу и отправили в Тобольск. До установления невиновности Гвоздев долгих три года содержался под стражей, и Беринг ничего не мог сделать с этой непредсказуемой и страшной бюрократической машиной. Только в 1739 году Гвоздев был освобожден и отправлен в Иркутскую канцелярию, а оттуда в Охотск в команду Скорнякова-Писарева. Но тогда Беринг еще этого не знал – он просто на ровном месте потерял старого соратника, который точно знал о существовании Северо-Восточного прохода и лучше, чем кто-либо другой, был способен привести экспедицию к заветной цели.
Как будто этого было мало, 26 июля 1735 года некий капитан-поручик Казанцев (ссыльный, ранее отправленный на Камчатку и прибывший оттуда в Якутск со своими предложениями, отвергнутыми Берингом и Скорняковым-Писаревым с довольно оскорбительной резолюцией) заявил якутскому воеводе, что он имеет «немалое к пользе государственной дело об Охотском правлении и экспедиции капитан-командора Беринга, что во всем их том чинится государству немалый убыток и разорение», которое надлежит объявить в Сенат, и просил отправить его в Иркутск.
Вместе с Гвоздевым и Генсом все они и отправились. Дальше – больше. 22 января 1736 года Казанцев, добравшись до Иркутска, объявил в Иркутской канцелярии «немалое к пользе государственной дело» и подал донесение из 27 пунктов о «непорядочном и нерассудительном отправлении дел» в Охотском правлении и экспедиции Беринга. При этом он писал, что, кроме этих пунктов, имеет еще немало устных доказательств. К донесению были приложены четыре чертежа. Казанцев заявил, что к этим чертежам у него есть еще 50 объяснительных пунктов, и просил немедля отправить его в Сенат, чтобы доложить там, что в экспедиции происходят «великие непорядки», ее отправление происходит крайне медленно, что Беринг и Скорняков-Писарев «своим нерассудительным и непорядочным отправлением дела сделают вскорости государству немалый убыток и разорение» и что вообще из экспедиции «прочного ничего не будет». И закрутилась на много лет такая канитель, отголоски которой командору придется расхлебывать до самой смерти.
В первую очередь потому, что это дело послужило неким спусковым крючком, а потом уже донесения начали писать все кому не лень. Общая атмосфера экспедиции и раньше была далека от дружелюбия (что неудивительно в таких-то условиях), но когда командир находится практически под следствием, ему точно труднее управлять и местными властями, добиваясь от них содействия, и своей собственной командой – уже нет безоговорочного подчинения, любой промах запоминается и раздувается, любое неприятное происшествие видится не случайностью, а следствием допущенных ошибок…
Были даже сошедшие с ума, например немецкий пастор Миллиес, сознание которого оказалось настолько потрясено встречей с сибирской действительностью, что пришлось посадить его под замок и вернуть в Европу. В тюремном заключении пастор так увлекся написанием жалоб и доносов, что его лишили чернил. В Якутске лейтенант Плаутин попал под домашний арест после пьяной драки со Скорняковым-Писаревым. Сидя в вынужденном одиночестве, он проявил незаурядный писательский талант в жанре доносов и оставил историкам много интересных наблюдений из быта кризисных лет экспедиции.
Самое смешное, что обвинения в медлительности были совершенно справедливы. Ведь, конечно, дела бы пошли намного быстрее, если бы не огромная и по большей части неприятная переписка с инстанциями. Даже сейчас серьезные отчеты и официальные письма готовятся неделями и переписываются по нескольку раз. А тогда? Доносители в своих обвинениях, конечно, об этом забывали – и действительно, ведь такая деятельность непосредственно к делу не относилась! Наверное, все эти разбирательства можно представить, как если бы Беринг оказался подследственным сразу в нескольких уголовных делах, при этом без штата квалифицированных юристов. Как будто мало было других забот – теперь к ногам руководителя экспедиции будто привязали чугунные гири.
Но самой большой проблемой оставалась доставка грузов. Берингу неоднократно грозили судом за то, что он «засел» в Якутске, а он здесь, в последнем крупном городе по пути в Охотск и на Камчатку, занимался в основном решением логистических проблем. Помимо тысячи человек основного состава, на перевозке материалов и грузов, которые выполнялись местными крестьянами и ссыльными для нужд экспедиции, было задействовало еще около двух тысяч человек. Всех их следовало организовать и направить, а также обеспечить прокормом и жильем. Каждый год эта огромная масса людей сьедала по 50 тысяч пудов муки! По данным одной лишь Илимской канцелярии, ей было поставлено почти 100 тысяч пудов хлеба, а вина – 2100 ведер! Тысячи лошадей снимались с пашни и следовали указанным маршрутом, сотни умирали в пути…
Другой заботой была подготовка к тому, чтобы в следующем, 1736 году перевозка в Охотск продовольствия и снаряжения была произведена в наибольшем объеме; это должно было обеспечить содержание в Охотске возможно большего количества людей и ускорить постройку там судов для экспедиции (Шпанберг должен был произвести подготовительные работы). Для этой цели была начата постройка нескольких добавочных судов в Якутске и в устье реки Маи. Для того чтобы обеспечить еще более успешный ход дела, руководство перевозками на 1736 год было поручено капитану Чирикову. Так как постройка судов продвигалась довольно
