он работал. С Юдифью Самойловной Глизер, женой Штрауха, отношения были сложными, хотя Мария Ивановна считала ее самой талантливой актрисой Театра Маяковского.
«Нет, нет, Штраух играть не будет», – твердила она и оказалась права, на роль Шоу был определен Свердлин.
18 февраля 1962 года я получил письмо:
Дорогой Виталий…
Очень Вас не хватает мне здесь. Ужасно хочется, чтобы хоть один раз еще в жизни постараться оправдать Ваше незаслуженно высокое отношение к моей несчастной и жалкой особе. Не осуждайте меня за мой кошмарный пессимизм. Представьте себе, что Вас на Вашей работе кто-то, кто решает до какой степени реально Вашу судьбу, – не верит в Вас, Вы не нравитесь ни в своих идеях, чувствах, ощущениях – все разное, и это длится не день, не месяц и не год, а скоро уже будет двадцать! Это мне самой страшно, поверьте. Боюсь, что тысяча докторов, самых замечательных, не смогут так просто и быстро излечить искалеченную психику и глубоко раненную душу, оскорбленную в самых своих глубоких основах. Это начал покойный ныне мастер и продолжил псевдомастер, ныне здравствующий. Вот и все, дорогой. Знайте одно, что я глубоко благодарна Вам за Вашу подлинную духовную поддержку, и если я не показываю этого, то это только потому, что я не люблю прямых выражений ни в чем. За моей иронией над хорошими вещами Вы должны понять и увидеть, что ирония – это только защитная ткань, так как слишком болезненны прикосновения жизни. Впрочем, думаю, что Вы это знаете… Из дел: смотрели макет к «Лжецу», художник Лесков (который оформлял «Вишневый сад»). Много лишнего, но есть выдумка, я подбросила некоторые соображения, о которых писать долго. Убедилась, что у Дудина в голове ветер. Готова на все, что ни предложит жизнь в виде осточертевшего, ненавистного этого театра, а… если они спешно захотят выпустить к поездке «Лжеца», – то только для эксплуатации денежной, в трех «точках» можно играть. Я опять в клетке, мечусь и только думаю, как их «обойти», т. е. сделать спектакль приличным и не дать загробить его и себя. Ну, вот и все мои дела. Тера улетела на целину… Простите за тоскливое письмо, необходимо было вылиться невыплаканным слезам… Почему Вы никогда не пишете о своих делах? Меня они тоже «несколько» интересуют. Будем надеяться, что все плохое пройдет, будем вырабатывать оптимизм… Крепко Вас обнимаю. Ваша М.Б.
Наконец была назначена первая репетиция «Милого лжеца», хотя официального приказа не было. Помню, как провожал Марию Ивановну в театр и на лестнице со двора (она всегда входила в театр через служебный вход, никогда не пользуясь подъездом, на котором написано «Дирекция») мы встретили Александра Павловича Лукьянова, ее постоянного партнера по знаменитым спектаклям: «Таня», «Собака на сене», «Ромео и Джульетта».
– Я очень рад, – тихо шепнул он.
– Преждевременно радуешься, Саша, – ответила она и прошла наверх.
Увы, и на этот раз она оказалась права: Патрик Кэмпбелл ей сыграть так и не пришлось.
Чувство, что она в несправедливой опале, не покидало ее. В эти дни она часто вспоминала Мейерхольда, хотя обычно старалась о нем не говорить.
Через несколько лет, в 1972 году, в Театральном музее имени Бахрушина соберутся бывшие участники «Великодушного рогоносца», спектакля, после премьеры которого Бабанова проснулась знаменитой. Мария Ивановна не придет. Ее будут просить прислать хотя бы фотографию с надписью для выставки к пятидесятилетию премьеры мейерхольдовского спектакля…
Долго и мучительно раздумывала она: как быть? Ее не занимала молва: что будут говорить о ее тяжелом, неблагодарном характере, высокомерии. «Научитесь не обращать внимания на пересуды, – твердила мне она, – одни вас любят, другие – нет, все это не имеет никакого значения. Кто имеет право судить нас?» Наконец фотография была подписана, и мне было поручено отвезти ее в музей. Помню надпись: «Время сгладило горечь жестоких несправедливостей, пережитых мною в его театре. Осталась бесконечная благодарность судьбе за встречу с гениальным Мастером».
Теперь не было ни Мейерхольда, ни А.Д. Попова, никого из режиссеров, кто был бы заинтересован в ее актерской судьбе. Нина Мамиконовна Тер-Осипян оставалась до конца жизни самым близким человеком. Бабанова для нее была божеством. Мария Ивановна могла на нее сердиться, «испепелять», но Тера оставалась Терой, и заменить ее никто не мог.
Круг общения становился замкнутым. Мария Ивановна много читала, учила английский язык, изредка ходила в другие театры. На людях была сдержанна и заметно грустновата, что, впрочем, не мешало ей подтрунивать над собой и окружающими. Посмотрев во МХАТе «Милого лжеца» со Степановой и Кторовым, она по-хорошему позавидовала им. Игра актеров доставила ей огромное удовольствие, тем более что к Кторову она испытывала давний интерес и очень высоко ценила актерское дарование его жены, замечательной актрисы Веры Николаевны Поповой, блиставшей в театральной Москве в 20-е годы и увядшей после прихода во МХАТ.
В Театре Маяковского Мария Ивановна по-прежнему играла мало и роли, которые не очень любила. Раз или два в месяц шли японская пьеса «Украденная жизнь» Каору Моримото и комедия Д. Угрюмова «Кресло № 16», в которой она выходила в роли тети Капы, бывшей старой актрисы, ставшей суфлером. На подаренной мне фотографии в этой роли она написала: «А это грустное настоящее, чего человек не сделает от отчаяния…» В «Кресле…», в финале второго акта, она пела песенку, горькую и мелодичную, в это мгновение зал был в нее влюблен, остальные минуты в спектакле она чувствовала себя чужой. В водевиле Д. Угрюмова блестяще играли комедийные актеры К. Пугачева, Н. Тер-Осипян, В. Любимов, дорвавшиеся до комедийных ролей. Газеты по-прежнему писали о бабановском мастерстве, но это был уже не прежний, незабываемый бабановский успех. И вскоре, передав роль тети Капы К. Половиковой, она ушла из спектакля.
Шли годы. В день ее рождения, 11 ноября 1962 года, я послал ей корзину цветов и сразу получил ответ.
15 ноября 1962 г.
Дорогой, коварный и сумасшедший Виталий, думаю, что все этим уже сказано. А именно: «дорогой» – за письмо, «коварный» – за поздравление запрещенных дат и «сумасшедший» – за цветы, конечно. Далее следуют вопросы: зачем? Почему? Кому это нужно и т. д. В общем, For vos?[12] А теперь серьезно. Если Вы ко мне действительно хорошо относитесь, чему я склонна поверить, – никогда больше не повторяйте этого. Хорошо? И поверьте, что я действительно не только не оценю, но и огорчусь, а Вам ведь не этого надо было. Кстати, еще одно: поверьте мне тоже раз и навсегда, что когда я говорю, что не
