свалку, не имея ни режиссера, ни партнера, ни своих прежних возможностей! Не спорьте, Вы теперь не переубедите, мой инстинкт правильно указывал на опасность. Надо будет искать что-то другое, а не тащиться в хвосте среднего исполнения. Вы скажете, что от меня зависело быть первой исполнительницей. Вот в этом Вы и ошибаетесь. Если бы я на коленях просила дать мне сыграть эту роль, было бы то же самое, что и сейчас. Вот поставим советскую пьесу, а потом можно будет приступить, а тем временем произошло бы то, что и произошло. Охлопкова вы все еще недооцениваете. Он очень дальновиден и хитер, и не нам с Вами его перехитрить, а помощи у нас нет и не может быть… Были хорошие уроки даны мне для того, чтобы я раз и навсегда усвоила себе, чего не надо делать в этом театре. Что касается меня, то я хочу сохранить способность жить, дышать, спать, радоваться жизни, работать, где можно, и менее всего хочу того, от чего чуть не погибла окончательно. Обнимаю Вас… Пишите о себе. М.Б.
Мария Ивановна, как обычно, строила планы, мучилась сомнениями, уверенность прежних лет покинула ее. Она, познавшая невиданный зрительский успех, любовь поколения, теперь боялась провала. Сжимая кулачки, могла часами сидеть на диване, уставившись в одну точку, полузакрыв глаза, в отчаянии и без надежд. Трата времени и энергии на утомительное ожидание ролей изнуряла ее. Она хотела работать в своем театре, его ей никто и ничто не могло заменить. С каждым часом убывали ее силы и рушились нервы.
Мария Ивановна была не сказочным существом, не фантазеркой и не любительницей возвышенных сказочных снов. Она трезво смотрела вдаль, с годами становилась мнительной и подозревала дурное иногда там, где его не было.
30 января 1962 года я получил письмо (даты сохранились не на всех письмах).
Дорогой Виталик,
получила, наконец, Ваше письмо, а то уже и не знала, что думать по поводу Вашего молчания. На днях позвонил Дудин и сообщил, что в начале марта он приступает к репетициям «Милого лжеца». Не знаю. Конечно, отказаться нет мужества. Будь что будет! Знаю, что единственный, кого это может безоговорочно обрадовать, – это Вы – поэтому и сообщаю, хотя не исключено, что «обманщик» оправдает свое название и в этом случае. Посему думаю о пьесе. Как ее сделать все-таки пьесой. Пока додумалась только до того, что эту штуку надо разделить не на два акта по 1,5 часа каждый – это нельзя, а на три, как раз делится – и акт с репетицией «Пигмалиона» получается отдельным, вторым. У Акимова взята музыка из американской музыкальной комедии, которую привозили к нам[11] (забыла ее название!), и это не идет. Прибавьте к этому почему-то старый танец 15-х годов «Ой-ра» (я ее слышала), то совсем безвкусно; не знаю, как Вам, а мне пока хочется в некоторых местах хорошую танцевальную музыку западного стиля. Она хороша как фон и кое-что прибавит в специфике их отношений, которые играть впрямую невозможно, учитывая толстый живот партнера и собственную серую физиономию. Ладно, молчу! Не знаю, как играть Элизу, и никогда не знала. Русская, вернее, современная советская – не очень идет, а перевод – не «играет», а в этом все дело. Переведено очень плохо – этот жаргон – он или не современный, или «хамский», а это оскорбляет слух, а главное, не смешной, а он должен быть во что бы то ни стало смешным, в первую очередь, а это не так легко… Собаки кланяются Вам и виляют дружелюбно хвостами в знак того, что «Les amis de nos amis sont nos amis» («Друзья наших друзей – наши друзья»).
Вчера на спектакле был японский посол и очень хотел лично что-то выразить, но я была в дезабилье и в вазелине, поэтому встреча не состоялась, но все-таки приятно, а Вам даже больше, чем мне, почему и упоминаю. Записалась в двух передачах полуподонковского стиля. Одна с Варпаховским в роли режиссера, другая – с Липовецким. Последняя будет 18-го числа в 8 ч. вечера. Цензура вымарала треть передачи, поэтому получилось нечто просто непонятное, не говоря «за другое». Другая же – еще неизвестно когда. С Розой Иоффе и Андерсеном никак не сосватаемся, и я в тупике. Ясно, что нам не надо было объединяться на этой работе, так как мы ее понимаем по-разному. Ее все тянет на «детское вещание», меня – нет. Я больше слышу Шуберта, она – Грига, и в результате – молчание с обеих сторон. Мне неудобно ее «снимать», ей, видимо, неловко отказаться. Чушь собачья! Ну вот, весь отчет… Ваша М.Б.
Бабановский голос теперь часто звучал на радио. Она ценила Леонида Викторовича Варпаховского, режиссера, с которым была знакома еще с мейерхольдовских времен, и мечтала работать с ним в театре, а пока делала передачи на радио. С Розой Иоффе, знаменитым радиорежиссером «детского вещания», Мария Ивановна впоследствии записала «Маленького принца» и множество детских сказок, но всякий раз работа проходила трудно, это было бабановское свойство. Она была неумолима к себе и неумолима к другим.
Радио она любила, проживая в читаемых сказках и рассказах все тревоги ума и сердца. Ее странные персонажи – Хозяйка Медной горы, Суок, Оле Лукойе, Монтигомо Ястребиный Коготь из чеховского рассказа «Мальчики» – казались реальными и нереальными одновременно.
Очень точно закончила М. Туровская свою книгу: «Когда уже не станет нас, когда пройдет и кончится наша беспокойная, суетная, деятельная, утомительная и целеустремленная, несчастная и счастливая жизнь, – все так же таинственно, лукаво и повелительно будет звучать удивительный голос Бабановой – голос самой Сказки».
Было решено ставить «Милого лжеца». Долго обдумывали, кто будет играть Шоу. Промелькнула мысль, что – сам Охлопков. Николай Павлович загорелся, но быстро остыл. Боюсь, что этому «остыванию» способствовала Мария Ивановна.
– Он не играл сто лет на сцене. Шоу – это не Василий в кино, валиться вдвоем у меня нет никакого желания, – сказала мне она.
Охлопков предложил на роль Шоу Свердлина, Мария Ивановна – Штрауха. «Но Глизер ему не даст играть со мной», – тут же печально заметила она.
Когда-то в годы войны в Ташкенте она сыграла со Штраухом пьесу Гладкова «Питомцы славы» (пьеса более известна под названием «Давным-давно»). Штраух – Кутузов, она – Шура Азарова. В глубине души Мария Ивановна сохранила теплые воспоминания о том давнем времени. Рассказывала, как много знал Штраух, как интересно было общаться с ним, как оригинально и мастерски
