даром, Берновская написала книгу вялым, серым, тусклым языком. Как очень точно заметил театральный критик А. Соколянский, «сообщив, что все написанное о театре прямо или косвенно пришло к автору от Марии Ивановны, в том числе и собственные мысли», Берновская не без удовольствия начинает предъявлять обвинения: Арбузову – в надменности, Тер-Осипян – в подделке документов, Зинаиде Райх, жене Мейерхольда, – в том, что по ее доносу был арестован режиссер Варпаховский. Доказательства меньше всего заботят Берновскую. Злость и завистливое недоброжелательство ведут ее перо. Она посмела бездарно и бестолково обругать талантливую книгу замечательного театроведа Майи Туровской «Бабанова: легенда и биография». Книга Берновской производит удручающее впечатление, и странно, что издательство, возглавляемое Сергеем Никулиным, опытным редактором, человеком с литературным вкусом, опубликовало эту плохую книгу, оскорбляющую и мертвых, и живых.
Бабанова гордая, умная, острая, одинокая в своей гениальной одаренности: в мужестве и благородстве, предстает на страницах книги мелкой, злобной, неблагодарной женщиной, какой в жизни никогда не была. Ощущение, что Берновская писала не о Бабановой, а о самой себе.
Беда в том, что великая актриса с годами старела, болела, становилась беспомощной и попадала в зависимость от Нины Михайловны, в конце концов поселившейся в ее квартире и ставшей как бы членом семьи. Но это «как бы» всегда существовало: Бабанова строго охраняла свою отдельность, в свои театральные дела не разрешала вмешиваться никому и моральную ответственность брала на себя. Самым близким в театре человеком оставалась Тер-Осипян. Письма к ней поразительны по своей откровенности и обнаженной горечи.
Из «ленинградского» письма к Тер-Осипян:
Июнь 1957
Я в полной панике и не знаю, что мне делать. Фантасмагория с западными пьесами не дает мне спокойно жить и работать. Вчера мне сказали, что в «Литературной газете» удары по мещанской пьесе Барри. Хорошо, что хоть нет фамилии… Сегодня или завтра придет драматург Володин, автор «Фабричной девчонки», с другой пьесой. Mo-быть… Самое страшное, что вдруг не захотелось ничего делать. Ничего. Так устала душа от этих непонятных встрясок и незаслуженных обид, что больше не хочется быть в таком положении. Страшно! Обидеть может любой маленький незначительный человек, а защитить никто – и ты даже сам. Вчера играла в Д. К. Горького, 2200 мест, сбор полный. Принимали так, что я уже не помню, когда так было. Я даже одна впервые в этой пьесе выходила 3 или 4 раза, может, больше, уже не помню, а звучание на этой сцене сама знаешь какое…
И еще отрывок из письма к Тер-Осипян, тоже из Ленинграда, без даты:
Все здесь опротивело, и люди, и город, и особенно номер. Зашла в какой-то душевный тупик и не могу выйти из него. Не только никакого отзвука и рецензий – наоборот, затюкана и замордована за несчастную маленькую отдушину от иссушающего безделья. Несмотря на «реабилитацию» пьесы, все-таки остался какой-то след – на спектакле, что-то неуловимое и вместе с тем отчетливо чувствуемое мной. Поэтому очень хочется бросить играть, но… что делать? «отдыхать»? т. е. терзаться мыслями, что оторван от живого дела… Зависеть от других не хочу. Я сказала Ф.Ф. по телефону, что я принимаю от него деньги, но больше мне не надо, и что, когда ты получишь – отдашь ему. Он сказал, что не возьмет. Поговорили о здоровье и об приехать и повесили трубки. Все-таки внимание. Я думаю, что он хотел убедиться в причине моего неприезда, но я так кашляла, что, вероятно, он поверил в причину неприезда по болезни… Нина Берновская прислала извинение, она, оказывается, сообщила Нюре, почему я не приехала, хотя я об этом не только не просила, но и не собиралась посвящать работницу ни во что. Я взбесилась от этой знакомой «агрессии» и поставила ее на место…
Человек вспыльчивый, раздражительный, переменчивый, Бабанова могла сегодня «испепелять», а завтра быть нежной и внимательной. Это читается в письмах. Но никому она не писала столь откровенно, как Тере, бывшей абсолютно своим человеком в ее доме.
1957 год был мучительно трудный: Мария Ивановна решилась на отъезд в Ленинград, потому что в Москве, в Театре Маяковского, не находилось работы. С Охлопковым отношения складывались сложные, он был главный, «диктатор», со своими понятиями, а Бабанова не подчинялась его правилам жизни. В ее московской квартире еще продолжал жить Федор Федорович Кнорре, с которым она расставалась окончательно. Они прожили вместе с конца 20-х годов.
Казалось, прямое отношение к ней имеют ахматовские строчки:
Не недели, не месяцы – годы
Расставались. И вот наконец
Холодок настоящей свободы
И седой над висками венец.
Больше нет ни измен, ни предательств,
И до света не слушаешь ты,
Как струится поток доказательств
Несравненной моей правоты.
Это было время, когда рушился ее налаженный быт и устойчивое положение «первой актрисы». Прежний быт наладить она уже не могла, а самой собой, Бабановой, оставалась, несмотря на все театральные козни и скрытую неприязнь Охлопкова.
В 1943 году Бабанова, Штраух и Глизер писали телеграммы в московский комитет партии, в Управление культуры с просьбой назначить Охлопкова главным режиссером в Московский театр драмы, как тогда назывался нынешний Театр имени Маяковского. В архиве Тер-Осипян сохранилось письмо Марии Ивановны из Ташкента, датированное 27 мая 1943 года:
Наконец-то поняли и Штраух, и Глизер, что мы не враги, а можем и должны жить и работать мирно. На Храпченко (М.Б. Храпченко был председателем Управления культуры Москвы. – В.В.) у меня надежда плохая. Одна-единственная светлая облегчающая мысль о Нине Васильевне Поповой, мы завтра же будем ей писать письмо и просить о помощи – промедление смерти подобно. С первых же спектаклей развал полным ходом… Крепко тебя обнимаю и благодарю за волну тепла, которая докатилась на таком расстоянии и согрела меня в минуты дикого одиночества. Твой Робинзон Крузо.
В те годы театром в эвакуации руководили режиссер Сергей Майоров и директор Млечин. Бабанова, Штраух и Глизер были недовольны художественными успехами театра, они настаивали на приглашении Охлопкова. Кто мог представить себе, что с приходом Охлопкова творческая жизнь всех троих станет гораздо мучительнее. Но тогда, в годы войны, все казалось иначе.
После истории с «Гамлетом» в конце 50-х годов Бабанова уезжает в Ленинград. Сыграв там чуть больше одного сезона, вернулась домой. Кнорре в квартире уже не было.
В это время у меня изменились обстоятельства, и я стал часто бывать в Москве.
Через два года я получил письмо от
