Карсавина и Ольга Спесивцева. Елизавета Гердт сумела пронести через свои лучшие партии благородное совершенство линий классического балета. Не поэтическая Жизель, а повелительница виллис Мирта, не ослепительная Аврора, а великолепная фея Сирени или блистательная Раймонда остались в истории балета как знаменитые партии Гердт. Ее мастерство не знало личных обертонов, но оно было всегда безупречно, оно утверждало на русской сцене безусловность самого условного из искусств.
В 60-е годы оставалось только преподавание. В хореографическом училище она работать не хотела, причин было много, одна из них – то, что директором стала С.Н. Головкина. Гердт никогда не позволяла себе кого-то обсуждать, и только по отдельным фразам можно было понять истинную причину тех или иных ее поступков. С Майей Плисецкой отношения к тому времени были совсем разлажены. Когда-то в школе Елизавета Павловна любила ее, а Плисецкая училась у нее в хореографическом училище и потом в театре делала с ней свои самые замечательные партии – Лебедя, Раймонду. Считала ее удивительно талантливой балериной, но душа ее склонялась больше к Раисе Стручковой. «Стручок» была ее любимицей, она гордилась ею и любила рассказывать, как Раиса Степановна впервые танцевала Золушку и весь театр за кулисами аплодировал ей. Ее любимая Раечка имела на нее влияние.
С Плисецкой, которая потом ушла из ее класса и перешла в класс Асафа Мессерера, естественно, все было гораздо сложнее. Но отношения еще длились до того момента, как под влиянием и по настоянию своей любимицы Елизавета Павловна написала письмо о том, что не согласна с тем, что Плисецкой собираются дать Ленинскую премию. Это был, кажется, 1963 год. Плисецкая премию, конечно, получила, она только что триумфально станцевала Аврору в «Спящей красавице» в постановке Юрия Григоровича (он в то время еще не был главным балетмейстером Большого театра), но Майя Михайловна узнала о письме Гердт и, конечно, не простила ей этот нехороший поступок. Отношения стали чисто формальными. Елизавета Павловна потом часто возвращалась к этому неприятному эпизоду, повторяя, что ей не надо было этого делать. Но Плисецкая не простила, и в этом ее нельзя винить.
Помню, как за кулисами Большого театра отмечали 80-летний юбилей Елизаветы Павловны. Команду провести вечер на самом высоком уровне дал Юрий Григорович, и она была очень благодарна ему. Вечер начался в огромном репетиционном зале. Гердт сидела на небольшом возвышении. Толпились прославленные примадонны многих балетных сцен, входили и выходили балерины в пачках, костюмерши, парикмахерши, удостоенные наград балетмейстеры и просто личные друзья, произносились речи – истинно взволнованные, исполненные почтительной нежности и неподдельного уважения, подносились подарки, танцовщицы по-балетному грациозно преклоняли колена или отвешивали поклоны. В углу, стараясь быть незаметной, стояла Уланова. Плисецкой за кулисами не было. Правда, она в этот вечер должна была танцевать. Потом, после чествования за кулисами, был торжественный спектакль. Танцевали три ученицы Гердт – Максимова, Плисецкая и Стручкова. Елизавета Павловна сидела в ложе, и зрительный зал восторженно аплодировал ей.
На ее лице не было никакой торжественности, скорее живой интерес к происходящему. Не к подношениям и поздравлениям, не к тому, кто явился и кто нет, а к тому, как держатся ее ученицы, как выглядят те, кого она давно не видела. Иногда ее взгляд делался вдруг строгим, и казалось, сейчас она остановит юбилейное торжество, прервет прославленную приму и сделает ей внушение, поскольку юбилей ее был вовсе не данью возрасту и прошлому, он был живой благодарностью живому и работающему человеку, которого на этот день отвлекли от его ежедневного и главного дела – преподавания.
Мне казалось, что ее самой любимой ученицей, кроме Стручковой, оставалась Алла Шелест, и она была огорчена в тот юбилейный вечер, что та не смогла приехать. Шелест проучилась у нее в Ленинграде до выпускного класса, в последний год ее учебы Гердт по сугубо личным мотивам уехала в Москву и в Ленинград больше не возвращалась. Ее класс взяла Ваганова, но Шелест никогда не забывала о том, что она ученица Гердт, и имя Вагановой чаще всего не упоминала, когда ее спрашивали, у кого она училась. То, что Шелест выпускала не она, было болью Елизаветы Павловны.
Гердт не очень любила Ваганову, Ваганова не очень любила Гердт. Все это – обычное явление в балетном мире, но даже закулисные шекспировские страсти в те годы не носили пошлого и беспардонного характера. То было поколение хорошо воспитанных людей, соблюдавших правила поведения. Поэтому внешне все внутренние борения были незаметны.
Учениц у Елизаветы Павловны было много, кроме названных – Виолетта Бовт, Светлана Шеина, Елена Рябинкина, Елена Черкасская, Майя Самохвалова… Это далеко не полный список тех, кто во многом обязан сценическими успехами педагогическому таланту и трудолюбию Елизаветы Павловны. Она, как уже мало кто в наше время, владела почти исчезнувшими секретами классического совершенства и полноты академической традиции, секретами эстетическими и техническими.
К тому времени, когда отмечали ее 80-летний юбилей, Максимова (а ее она очень любила и ценила ее редкий дар, занимаясь с ней с первого класса до выпуска, а потом, уже работая в театре, та приходила заниматься в ее класс в течение нескольких лет) уже считалась ученицей Улановой. Только в последние годы Максимова стала подчеркивать, что она ученица Гердт, но это – уже тогда, когда Елизаветы Павловны не было в живых. Гердт узнала, что Максимова ушла репетировать к Улановой, из газеты «Вечерняя Москва», которую ей кто-то положил в сумку. Вечером, когда я пришел к ней, она на эту тему не разговаривала. Только спустя несколько дней заметила, что, наверное, так тому и быть.
Только Стручкова по-прежнему приходила к ней в класс, спорила с ней, иногда ссорилась, чем-то была недовольна, но в конце концов все улаживалось, и Гердт была рада, когда «Стручок» заезжала к ней. Только это было не очень часто. В сущности, она была очень одинока в те годы.
Гердт ценил Ермолаев, он всегда в день ее рождения приезжал с букетом цветов и подолгу сидел, вспоминая Мариинский театр. Его привозила балерина Ирина Возианова, дружившая с семьей Ермолаевых, и Елизавета Павловна была рада приходу Леши и такту Ирины.
Никогда не смогу себе простить, что стеснялся принимать ее дары-фотографии. Она хранила старую фотографию своего первого мужа, знаменитого танцовщика, красавца Самуила Андрианова. Он прожил всего 33 года и погиб от чахотки в октябре 1917 года в Ялте, там его и похоронили. Андрианов был партнером Кшесинской, Карсавиной, Трефиловой, Преображенской, Леньяни, обладал сценическим благородством и с 1912 года пробовал себя как балетмейстер.
В начале
