20-х годов, когда почти весь Императорский балет уехал за границу, на сцене Мариинского театра танцевали три примы – Ольга Спесивцева, Елена Люком и Елизавета Гердт. Они были разные, у каждой были свои поклонники. По рассказам Елизаветы Павловны, они никогда не ссорились, у каждой был свой репертуар.
Критики, любившие Гердт, критики, не любившие ее, – все признавали, что линии ее танца выстраивали в абсолютной чистоте ясную, гармоничную форму. Эта форма становилась содержанием танца. Юрий Слонимский писал, что Гердт была непревзойденной в «Щелкунчике», особенно в «Раймонде»: «Вариацию последнего акта мы считали совершенством». Ее очень ценил всю жизнь Джордж Баланчин. Для него она была образцом классической балерины. Как рассказывали люди, работавшие с Баланчиным, он любил вспоминать Гердт. На ее спектакли собирался весь балетный Петроград. Баланчин считал, что «Раймонда» и «Спящая красавица» были поставлены как бы с расчетом на ее данные. В ее танце никогда не было напряжения, ее позы в аттитюдах и арабесках были идеальными по строгости пропорций и по красоте. В 20-е годы она часто танцевала в концертах (иногда с Джорджем Баланчиным, для нее он был Жорик Баланчивадзе), аккомпанировал ей Александр Гаук, с 1920 года до 1931-го он был дирижером балета Мариинского театра. Гаук стал ее мужем, и она очень любила его.
Уже потом, спустя годы, когда она перестала танцевать, она как-то в шутку сказала мне:
– Раньше Александра Васильевича называли мужем Гердт, а потом меня стали называть женой Гаука.
Гаук стал выдающимся дирижером, крупнейшим музыкантом страны, его учениками были Александр Мелик-Пашаев, Евгений Мравинский, Евгений Светланов. Елизавета Павловна и Александр Васильевич прожили вместе более двадцати лет. Много драм было «по дороге», но расстались они неожиданно для Елизаветы Павловны.
В годы войны Гердт и Гаука, как немцев по национальности, должны были выслать из Москвы. Большой театр обратился к Землячке, старой большевичке, ведавшей вопросами выселения. Та дала им разрешение выехать в Тбилиси. В Грузии Гердт работала в Тбилисской опере, репетировала и давала класс, готовила новые партии с прима-балериной Лили (Еленой) Гварамадзе, Гаук дирижировал. К концу войны они получили разрешение вернуться в Москву, но Елизавета Павловна не могла бросить сразу работу в театре, и Гаук выехал один. Беспокоясь о бытовой стороне его жизни, она договорилась с одной маленькой актрисой, что та будет вести дом до ее возвращения в Москву. Последней она узнала, что Нина Павловна (по-моему, так звали вторую жену Гаука) ждет ребенка. Вскоре Гаук переехал к новой жене, оставив квартиру со всем содержимым Елизавете Павловне. Больше они не встречались. Пока была жива мать Александра Васильевича, она приходила на Тверскую-Ямскую, потом все связи оборвались навсегда.
Гаук умер в 1963 году в марте месяце. Отчетливо помню, как Елизавета Павловна собиралась на похороны. Она волновалась. Через несколько дней после похорон Гаука она рассказала мне, как подошла к его вдове, выразила соболезнование, увидела сына Александра Васильевича. Она впервые случайно видела его совсем ребенком и назвала его «маленьким лордом Фаунтлерой», а у гроба сидел юноша, ему было тогда лет восемнадцать. Потом помолчала и добавила:
– Я рада, что проводила Александра Васильевича, мне стало легче, теперь он не принадлежит никому.
Будучи человеком старого покроя, она обладала удивительной способностью откликаться на все новое. Я часто водил ее в театр «Современник», на просмотры в кино.
Однажды в Доме актера показывали документальную ленту о Шульгине – фильм Эрмлера «Перед судом истории», он тогда только-только появился в Москве. По дороге она все говорила мне, что не помнит, чем занимался Шульгин в годы революции. Я объяснял, что он был одним из лидеров правого крыла Государственной думы, членом Временного комитета Госдумы, написал знаменитую книгу воспоминаний – «Дни», но она отвечала, что не помнит, кто он такой.
Начался фильм, появились кадры с молодым Шульгиным, и она сразу наклонилась ко мне и прошептала, что, конечно, знала его: у него был роман с Верочкой Трефиловой. У нее существовала своя шкала ценностей, и история развивалась только по колее балета. Все остальное мало интересовало Елизавету Павловну или, точнее, было гораздо менее важным.
Она ушла со сцены в 37 лет, не поступившись ничем из академической полноты и строгости своего великолепного танца, не разбавляя его ни упрощениями, ни эффектной позировкой, не заискивая у публики и не пожиная восторги за счет прошлых заслуг и громкого имени. В этом была та же профессиональная гордость и представление о чести и честности искусства танца, которые она положила в основу своей сценической карьеры, а затем уже как преподаватель принесла в класс.
Строгий знаток балета Федор Лопухов писал:
Благодаря хорошему вкусу и образованию она понимала, что делает, и разбиралась в происходящем лучше других. Элевацией и баллоном не отличалась, но широта движений в сочетании с чистой формой танца скрывала отсутствие воздушности и создавала видимость элевации. Русская стать, ширь, певучесть, изящество делали Гердт прекрасной Царь-девицей в «Коньке-Горбунке». Меня подкупало в ней ее брезгливое отношение ко всякого рода интригам, которых всегда много в театре. Для Елизаветы Павловны этой сферы закулисной жизни словно и не существовало. Искусство явилось для нее высшей формой человеческой деятельности, требовавшей служения и преклонения.
Она покинула сцену очень рано потому, что однажды директор академических театров Экскузович спросил ее, почему она танцевала вчера «вполноги», а она этого не заметила и после разговора с ним никогда на сцену больше «не танцевать» не выходила. После отъезда из Ленинграда она больше не возвращалась туда, но все, кто был связан с Мариинским театром, для нее были особенно дороги. Юрий Григорович был для нее, прежде всего, племянником Георгия Розая, с которым она танцевала «Дочь фараона» и «Павильон Армиды». Она чувствовала себя с ним легко и свободно, хотя существовали и незримые сложности. Он не ценил Стручкову, а Раиса Степановна была близким для нее человеком. Гердт все собиралась с ним поговорить, но не собралась.
В то время, которое я застал, она боготворила Владимира Васильева и часто повторяла мне, что такого танцовщика в России никогда не было. Он очень нравился ей, и она сопереживала ему во всех его горестях. Григорович в те годы тоже очень любил Васильева, недаром в письме к Голейзовскому Васильев писал, что он и Григорович сделали его таким, какой он есть сегодня и каким будет завтра. Бег времени изменил все жизненные тропинки.
Праздником для Елизаветы Павловны были приезды Шелест. Когда Шелест с мужем, уже разойдясь с Григоровичем, приезжала в Москву, она останавливалась у нее. Благодаря возможности
