полной размышлений ночи, словно клады земных недр; молниеносная интуиция чужда ему. Свое полное богатство эзотерического значения земля, бывшая до того всего лишь холодной и сухой стихией, и потому малозначимой, обретает в одном повороте научной мысли Фичино. Речь идет о новой аналогии силы тяжести и сгущения мысли, благодаря чему старый символ включается в масштабный интерпретационный процесс возрожденческого философа. «Naturalis autem causa esse videtur, quod ad scientias, praesertim, difficiles consequendas, necesse est animum abexternis ad interna, tamquam a circumferentia quadam ad centrum sese recipere atque, dum speculatur, in ipso (ut ita dixerim) hominis centro stabilissime permanere. Ad centrum vero a circumferentia se colligere figique in centro, maxime terrae ipsius est proprium, cui quidem atra bilis persimilis est. Igitur atrabilis animum, ut se et colligat in unum et sistat in uno comtempleturque, assidue provocat. Atque ipsa mundi centro similis ad centrum rerum singularum cogit investigandum, evehitque ad altissima quaeque comprehendenda»[343][344]. Когда Панофски и Заксль, возражая Гилову, замечают относительно этого места, что нет оснований утверждать, будто Фичино «рекомендует» меланхолику быть собранным, то они правы[345]. Однако они сопровождают это утверждением, мало дающим в сравнении с аналогическим рядом, охватывающим мысль – собранность – землю – желчь, и притом не только для того, чтобы связать его от первого до последнего звена, но и с явным намеком на новое толкование Земли в старой оправе мудрости учения о темпераментах. Ведь Земля обязана своей шаровидной формой, согласно древним представлениям, силе концентрации, а тем самым, как считал и Птолемей, своим совершенством и центральным положением в мировом пространстве. Так что предположение Гилова, согласно которому шар на гравюре Дюрера представляет собой символ углубленных размышлений, не следует отвергать с порога[346]. И этот «наиболее зрелый, таинственный плод космологической культуры максимилианова круга»[347], как называет его Варбург, вполне достоин считаться зародышем, в котором богатство барочных аллегорий, еще удерживаемое силой гения, готово к взрывному развертыванию. Однако спасение древних символов меланхолии, представленных на этой гравюре и в размышлениях того времени, прошло мимо одной вещи, как, впрочем, осталось не замеченным также и Гиловым и другими исследователями. Речь идет о камне. Его место в инвентаре символов не вызывает сомнений. Достаточно прочитать, что пишет Эгидиус Альбертинус о меланхолике: «Печаль, которая в прочих случаях размягчает сердце, делает его только упрямее в своих путаных мыслях, ибо слезы его капают не на его сердце, избавляя его от жестокости, а дело с ним обстоит так же, как с камнем, запотевающим только сверху, когда погода становится влажной»[348], и нет возможности удержаться от того, чтобы услышать в этих словах особое значение. Однако картина меняется, когда встречаешь в написанном Хальманом некрологе Самуэля фон Бучки: «Он был от природы задумчив и наделен меланхолическим сложением, подобные души склонны постоянно размышлять о какой-либо одной вещи и во всех действиях проявлять осторожность. Усеянная змеями голова Медузы Горгоны, как и африканский монстр, наряду с плачущим крокодилом в этом мире не могли совратить его глаз, еще менее они могли превратить его члены в бесчувственный камень»[349]. И третье упоминание камня – в прелестном диалоге Меланхолии и Радости Филидора:
Меланхолия. Радость. Первая – старуха в презренных лохмотьях с закутанной (!) головой, сидит на камне под высохшим деревом, склонив голову на колени; рядом с ней сова…
Меланхолия
Жестокий камень. Сухое древо,
Увядшие кипарисы —
Всё это дает простор моей печали,
Не давая забыться зависти…
Радость
Кто этот сурок,
Согбенный на сухом суку?
Глаз глубоких красный
Огонь горит, как след кометы,
Кровавой предвестницы несчастий…
Тебя узнала я, противница моих веселий,
Меланхолия, рожденная в глубинах
Преисподней от трех безголовых псов.
Терпеть такое вот соседство?
Нет, ни за что!
Холодный камень,
Засохший ствол
Искоренить необходимо,
Как и тебя, проклятую[350].
Возможно, что символика камня – не более чем наглядный образ холодного, сухого царства земных недр. Однако вполне можно предположить, а с учетом этого места у Альбертинуса предположение не кажется невероятным, что инертная масса является намеком на собственно теологическое понятие меланхолика, заключенное в понятии смертного греха. Речь идет об ацедии, лености сердца. Через нее неверное движение тусклого Сатурна вступало с меланхоликом в отношение, засвидетельствованное – будь то на астрологической базе, будь то на какой-либо иной – уже в одной из рукописей XIII века. «О лености. Четвертый из основных грехов – леность в служении Богу. Когда я отвращаюсь от хлопотного и трудного благого дела и обращаюсь к суетности. Оттого я отвращаюсь от благого дела, что оно тяжело для меня. Оттого происходит ожесточение сердца»[351]. У Данте ацедия – пятое звено в череде основных грехов. В принадлежащем ей адском круге господствует ледяной холод, что отсылает к данным гуморальной патологии, к холодному и сухому естеству земли. В качестве ацедии меланхолия тирана предстает в новом, более ярком свете. Альбертинус прямо относит комплекс симптомов меланхолика к ацедии: «Справедливо уподобляется ацедия, или леность, укусу бешеной собаки, ибо кто ею бывает укушен, тот попадает во власть кошмарного видения, боится себя самого во сне, впадает в бешенство, в безумие, отказывается от любого напитка, боится воды, лает как собака и становится настолько пугливым, что падает от страха. Подобные люди и умирают быстро, если им не оказать помощь»[352]. В особенности нерешительность монарха – не что иное, как сатурническая ацедия. Влияние Сатурна делает «апатичным, нерешительным, медлительным»[353]. От лености сердца тиран и погибает. Если это отличает образ тирана, то неверность – еще одна черта сатурнического человека – характеризует фигуру придворного. Нельзя себе представить ничего более ненадежного, чем нрав царедворца, каким его отображает драма: предательство – его стихия. Дело не в небрежности или неумении авторов, когда в критическую минуту эти лизоблюды, не дав себе труда подумать и мгновение, тут же покидают своего властителя, переходя на сторону противника. Их действия скорее являются демонстрацией отсутствия убеждений, что есть, с одной стороны, сознательный жест макиавеллизма, а с другой – осуществление безнадежной и мрачной власти считавшегося непостижимым порядка роковых стечений обстоятельств, принимавшей прямо-таки вещный характер. Ведь корона, пурпурная мантия, скипетр в конечном счете – реквизиты в духе драмы рока, им присущ фатум, которому придворный, как его авгур, подчиняется первым. Его
