и делает то, что, как мы знаем, делал еще в одной сцене романа: молится – только на сей раз не о том, чтобы выскочил волк, а о том, чтобы найти выход из мучительного, затруднительного положения. «Что мне нужно? Свободы, развязки с Соней. <…> Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения! – начал он вдруг молиться»[180]. В этот момент вбегает его денщик Лаврушка и приносит почту. В числе прочего там письмо от Сони, дарующее Николаю ту самую свободу, о которой он только что молился! Удивленный тем, как скоро Бог ответил на его молитву, ошеломленный Николай подозревает, что это была вовсе не рука Божья, а чистая случайность.
Так что же это было?
Уже в следующей главе Толстой раскрывает обстоятельства, в которых Соня написала это письмо. Когда она вместе с Ростовыми уезжает из Москвы, графиня все более настойчиво убеждает ее проявить уважение к семье, которая ее воспитала, освободив бедного Николая от матримониальных обязательств. Соня, совершенно подавленная, тем не менее находит некоторое утешение в том, что князь Андрей, по-видимому, идет на поправку и его отношения с Наташей могут возобновиться. Если же их помолвка будет возобновлена, и они поженятся, то, полагает Соня, княжна Марья, о встрече Николая с которой она только что узнала из его последнего письма, не сможет выйти замуж за ее возлюбленного (в то время брак между шурином и золовкой был запрещен церковью). И вот «со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая»[181]. В такие моменты Соню трудно любить. Но дело в том, что она непреднамеренно, помимо воли, делает доброе дело. Ее расчет на выздоровление князя Андрея оказался ошибочным, и не совсем искреннее письмо тоже было ошибкой, в результате Соня способствовала сближению Николая и княжны Марьи. «…Благодаря этому письму, – сообщает Толстой, – Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения»[182].
Одна случайность здесь, другая там – и очень скоро все это становится чем-то похожим на судьбу, не так ли? Но важнее всего то, как Николай реагирует на многочисленные случайности. Если бы он вел себя не так, как в Богучарове, не признался бы внезапно губернаторше в своей симпатии к княжне Марье, не подошел бы к последней в церкви, не был бы честен с самим собой во время молитвы, думая о своем отношении к Соне, вполне возможно, что совокупность случайных совпадений так и осталась бы совокупностью случайностей. Судьба как фатум, по мнению Толстого, – это то, что с нами случается; а судьба как неизбежный ход событий – это то, что мы делаем со всем этим. Значит, оставаясь открытыми для жизни, каждый раз отвечая на ее вызовы искренне, ничего не утаивая, Николай постепенно превращает все эти случайности в судьбу как неизбежный ход событий.
Более абстрактно Толстой формулирует эту мысль во второй части эпилога, где разграничивает понятия свободы и воли. Свобода, утверждает он, – это иллюзия; наша жизнь неизбежно зависит от множества сил, находящихся за пределами нашего контроля и понимания. Однако мы можем выбирать, как отстаивать свою волю в каждый данный момент, и тем самым бессознательно воплощать в жизнь более масштабный, скрытый замысел, частью которого является наша жизнь. «Человек сознательно живет для себя, – пишет Толстой, – но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей»[183].
Для читателей XIX века, увлеченных возвеличиванием героев всех мастей, такое переосмысление концепции мужества было непривычным. Впрочем, в том, как русские победили французов в 1812 году, тоже не было ничего привычного. Точно так же, как Николай обуздывает бурлящие силы перемен, происходящих вокруг, и раз за разом творит свою личную судьбу, Россия получает от французов один удар за другим, но заставляет эту агрессивную энергию действовать в своих интересах. Именно сравнительная отсталость и слабость державы, столь непохожей на своего негибкого и агрессивного европейского врага, позволяют России не только одержать победу, но и превратить пертурбации 1812 года в предпосылку пробуждения национального самосознания. Нечто похожее происходит и с Николаем, демонстрирующим в итоге удивительное мужество, которого никто не мог предположить в нем в начале романа.
Более чем через год в Москве Николай снова встречает княжну Марью. На дворе зима 1813 года. Ситуация в семье Ростовых остается тяжелой, но Николая возмущает мысль о женитьбе на богатой наследнице. Родные же убеждают его сделать именно это. Поэтому, когда княжна Марья заходит к нему в маленькую квартирку, которую Ростовы теперь вынуждены снимать, Николай, понятно, смущен, держится отстраненно и даже холодно. Княжна Марья уходит с уверенностью, что Николай вообще никогда ей не нравился. Но другой, более мудрый, понимающий внутренний голос говорит, что Николай что-то скрывает. Через полтора месяца, в середине зимы, они встречаются снова. Поначалу Николай держится так же холодно и равнодушно. Но вдруг что-то происходит. Как бы ни пытался он за напускной холодностью скрыть подлинные чувства, они внезапно прорываются в ходе напряженного, типично толстовского диалога, который стоит процитировать полностью. Начинает его княжна Марья:
– Я думала, что вы позволите мне сказать вам это, – сказала она. – Мы так сблизились с вами… и с вашим семейством, и я думала, что вы не почтете неуместным мое участие; но я ошиблась, – сказала она. Голос ее вдруг дрогнул. – Я не знаю почему, – продолжала она, оправившись, – вы прежде были другой и…
– Есть тысячи причин почему (он сделал особое ударение на слово почему). Благодарю вас, княжна, – сказал он тихо. – Иногда тяжело.
«Так вот отчего! Вот отчего! – говорил внутренний голос в душе княжны Марьи. – Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, твердую, самоотверженную душу, – говорила она себе. – Да, он теперь беден, а я богата… Да, только от этого… Да, если б этого не было…»
И, вспоминая прежнюю его нежность и теперь глядя на его доброе и грустное лицо, она вдруг поняла причину его холодности.
– Почему же, граф, почему? – вдруг почти вскрикнула она невольно, подвигаясь к нему. – Почему, скажите мне? Вы должны сказать. – Он молчал. – Я не знаю, граф, вашего почему, – продолжала она. – Но мне тяжело, мне… Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы. И мне это больно. – У нее слезы были в
