в декабре 1894), а уже следуют приметы 1895 года, за ними главы о начале Русско-японской войны (январь 1904), и, наконец, в повествование врывается 1905 год. Время в этом большом романе мчится стремительно, без дистанции между событиями, так, что за полтора сюжетных десятилетия одни персонажи не успевают заметно для читателя повзрослеть, а другие — состариться.
Обращаться к рефлексии автора по поводу своего сочинения не всегда продуктивно: мнение творца о сделанном может не совпадать с результатом. В нашем случае автора полезно услышать.
Завершив первую книгу «Виктора Вавича», Житков перед публикацией романа опасался: «Посмотрим, как его примут. Боюсь, что навалятся на сюжет, но двигателем сюжета надо ставить подземные силы, что текут под страницами, и тогда сюжет — на пользу»[448]. И уже по окончании работы, в феврале 1932 года, писал: «Книжка-то очень современная, но изображено (внешне) старое. Кажется, будто это анахронично, только поверхностным критикам»[449].
Безусловно, роман Житкова вместил многочисленные исторические события. Разумеется, сюжет напитан перипетиями политической борьбы: забастовки и раскол среди рабочих по вопросу о методах борьбы с властью хозяев, кровавые столкновения пролетариев с полицией, индивидуальный террор эсеров (грабежи и политические убийства); то «Марсельеза», то «Варшавянка» несутся со страниц книги…
Однако автор намеренно вуалировал и корректировал историческую реальность. Он надеялся, что читателю его книги станет более важным ее нравственное содержание.
У романа Житкова повышенная эмоциональная температура. Здесь почти все персонажи (за редчайшими исключениями) беспрестанно и по разным поводам — то от смущения, то от негодования — краснеют, плачут, истерически кричат друг на друга.
Это роман о тирании человеческих амбиций и страстей — житейских, любовных, политических; о предательствах, изменах — политических и любовных; о разрушительном действии всего этого, ведущем к преступлениям, нравственному уродству или даже к физической смерти.
Названные черты в разной мере рассеяны Житковым по многочисленным персонажам романа. Все они соединены им в истории жизни Виктора Вавича.
Первоначально он явлен читателю молодым провинциальным вольноопределяющимся (взводный — младший армейский чин), честолюбиво мечтающим о скором получении офицерского звания, карьере кадрового военного. Краснея от смущения, ухаживает за дочерью местного смотрителя тюрьмы Груней (вскоре она станет его женой). Поддается на уговоры заезжего пристава петербургской полиции делать полицейскую карьеру. С благими намерениями изменить недоброжелательное отношение народа к полиции: быть на этом поприще честным, справедливым, «хорошим» — едет (что очевидно) в Петербург.
Здесь он стремительно преображается. Фантазии о добродетельном полицейском сменяются у него жестокостью и безжалостным тщеславием: в первые же дни ни за что ни про что кричит на швейцара гостиницы («Сволочь!»); неуклюже стремится во что бы то ни стало оказаться заметным начальству; при разгоне демонстрации рабочих, трясясь от исступления, краснея, инициативно командует городовыми; на обыске кричит «со слезами» на подозреваемую в незаконной торговле; страстно включается в антисемитскую кампанию («„Жжиды!“ — прошипел Вавич…») и становится заодно с погромщиками. Тем временем изменяет беременной Груне с женой полицмейстера…
Жизнь Виктора завершается трагически: он арестовывает революционера-террориста, отправляет того в тюрьму, и девушка, мстящая за своего возлюбленного, убивает Вавича.
Пожалуй, можно сказать, что Житков написал печальный роман о том, каков «на всех стихиях человек»…
Л. Добычин
Новые материалы к биографии и творчеству
Недавняя добычинская мистификация[450] засвидетельствовала не только игривость творческого воображения ее автора, но и, по-видимому, потребность в отыскании и публикациях подлинных новых архивных материалов, свидетельствующих о жизни и творчестве Л. И. Добычина.
Некоторое количество таких материалов (а также корректировка нескольких прежних публикаций) представлены в нижеследующей работе.
1.
С письма Добычина от 12 августа 1924 года в журнал «Русский современник»[451], к которому были приложены его рассказы «Встречи с Лиз» и «Козлова»[452], начались взаимоотношения писателя с этим журналом. Несмотря на полученное около 25 сентября известие от К. Чуковского, что посланные рассказы будут напечатаны в декабрьском номере (№ 4) «Русского современника», нетерпеливый автор запрашивал:
17 октября 1924
В редакцию «Русского Современника»
Прошу сообщить, будут ли напечатаны в «Русском Современнике» посланные мной в августе два рассказа («Козлова» и «Встречи с Лизой» <так! — В. С.[453]>.
Брянск,
Губпрофсовет,
Л. И. Добычину.
Вот марки на ответ[454].
Над текстом письма редакционная помета: «Отвечено 22/X — 24 г.».
В архиве редакции сохранился отпуск этого ответного письма:
22 октября 1924 года
Л. Добычину
В ответ на В<аше> письмо от 17-го с<его> м<есяца> Редакция журнала сообщает Вам, что В<аш> рассказ «Встреча <так! — В. С.> с Лиз» — (Редакция несколько изменила заглавие) — будет напечатан в № 4, который уже наполовину набран. В<аш> рассказ «Козлова», а равно и рассказ, адресованный Вами лично К. И. Чуковскому, вероятно, тоже пойдут в одном из следующих номеров. Кроме того, К. И. Чуковский просил запросить Вас, нет ли у Вас какой-нибудь «большой» вещи, с которой желательно было бы ознакомиться.
Секретарь Редакции <В. В. Богдановская>[455].
Рассказ, «адресованный… лично К. И. Чуковскому», — вероятно, тот, который Добычин (не называя заглавия) послал ему при письме от 10 октября[456].
В этой переписке обращают на себя внимание трансформации заглавия рассказа «Встречи с Лиз», опубликованного в конце концов в 1924 году в декабрьском номере «Русского современника» (№ 4). Не располагая автографом названного рассказа, вряд ли можно быть совершенно уверенным, что Добычин в письме в редакцию назвал свой рассказ иначе (ошибся?), чем он назывался в посланном автографе, и, следовательно, нельзя исключить, что рассказ первоначально так и назывался, как он фигурирует в письме Добычина. Точно так же не исключено, что ремарка «Редакция несколько изменила заглавие» (в письме Добычину из журнала) относится ко всему заглавию, а не к первому заглавному слову (описка?).
Верстка рассказа «Встречи с Лиз» сохранилась в архиве редакции «Русского современника»[457].
Имя Добычина неоднократно встречается в делопроизводственных документах этого журнала. Так, в сводной зарплатной и гонорарной ведомости по № 4 «Русского современника», составленной в начале 1925 года, отмечено: «Добычин Л. Минск <так! — В. С.>, Губпрофсовет 21 р.»[458]. В отпуске письма из редакции «Русского современника» в Гублит (без даты) с уведомлением о содержании ближайших номеров журнала в числе других авторов фигурирует Добычин[459].
Редакция планировала напечатать в № 5 рассказ Добычина «Козлова» (почему-то переименованный в «Учительницу»[460] — под таким заглавием он анонсировался в № 4). Это намерение отражено в черновых планах редакции, датируемых примерно февралем 1925 года[461].
В архиве «Русского современника» сохранился автограф рассказа Добычина «Старухи в местечке». Рукопись представляет собой самодельную тетрадь из сложенных пополам листов в привычный для Добычина
