Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека - Мария Сухова

сюжет можно найти в сходных сюжетах мифов народов мира. Желание человека понятно: это способ привязать удачу и благополучие, сделать его неотъемлемой частью существования, гарантом жизни. В перевоплощениях Кылдысина можно увидеть и аналогии с путешествием шамана по мировому древу, о чем мы поговорим позже. В этих превращениях для нас важно другое. В разворачивающемся драматическом действе перед нами предстают главные персонажи, символических заместителей которых одновременно можно обнаружить в воршудном коробе: береза, белка, птица (рябчик, тетерев), рыба (окунь). Этот короб, хранящийся в семейном или родовом святилище удмуртов куале, содержал в себе, казалось бы, «ничтожные вещи»: беличью шкурку, птичьи кости и перья (крылышко или хвост рябчика и тетерева), сушеную рыбку (чаще всего окуня), деревянный сучок, иногда серебряные, медные или железные монеты. Эти «мелочи», с точки зрения авторов конца XIX — начала XX века, не готовых дать адекватную оценку фактам, характеризующим культуру другого типа, «эти ничтожные вещи, конечно, могли быть скорее жертвенными приношениями, чем предметами религиозного почитания, и едва ли могли сами по себе особенно сильно влиять на воображение вотяков» [Емельянов, 1921: 44].

Однако, как свидетельствуют современные изыскания [Владыкин, 1994], содержание воршудного короба не является жертвенным приношением. Текст мифа и воршудный короб, этот шкаф со скелетами в прямом смысле слова, соответствуют друг другу до смешного, драматически точно. В коробе как будто упакована, или сжата, вся та история, которая пересказывается и оживает каждый раз, когда наступает черед помолиться Кылдысину или воршуду.

Воршуд, строго говоря, нельзя отнести к категории божеств. Это полисемантическая категория, под которой можно понимать и экзогамную родовую группу, и так называемого «хранителя счастья» семьи и рода. Но «чаще всего под воршудом удмурты понимали лубяной короб с его содержимым. <…> Коробка служила как бы своеобразной “вещной моделью мира”, “началом начал” для удмуртов, религиозно-мифологическим эталоном-гарантом незыблемости миропорядка» [Владыкин, 1994: 282, 283].

Говоря о Кылдысине, остается отметить, что в жертву ему обычно приносили домашних животных черной масти, при этом кровь жертвенного животного проливали на землю. Так маркировалась его принадлежность к земле и причастность к земному и даже земляному миру людей. После того как мясо жертвенного животного было съедено во время обрядовой трапезы, кости заворачивались в шкуру и закапывалась в землю. Некоторые наблюдатели XIX века даже указывают размер жертвенной ямы и ее внутреннее устройство, что очень напоминает процесс захоронения:

«По окончании моления и трапезы… выкапывается яма в пол-аршина глубины, жрец со всем народом молится на коленях, кропит землю кровью и кумышкой, в яму сложат все кости, куски хлеба и все засыплют землей» [Блинов, 1898: 38].

«…В южном боку ее в уровне пола ямы делается боковое углубление в род припечка; в него ставится берестяная коробка с жертвенными частями от хлебов, снесенных на праздник домохозяевами; затем стены ямы окропляются кумышкой, потом кровью жертвенного животного; наконец, когда мясо быка съедено, в яму складывают его кости, покрывают землей, а сверху нагнетают бревнами» [Потанин, 1883: 7–8].

При этом, видимо, существовало правило — по возможности сохранять порядок расположения костей в скелете, тем самым обеспечивая его цельность. В качестве сравнения на ум читателю, вероятно, приходят сюжеты о Крошечке-Хаврошечке и ее коровушке или о дивных баранах Тора, на которых можно ездить, но которых можно и съесть. Главное — оставить целыми все кости скелета, и тогда наутро бараны снова живы. Можно, однако, найти более отдаленные в пространстве аналогии. Так, в охотничьих культах народов Сибири и Севера можно встретить обычай, согласно которому охотник, убивший добычу, просит у нее прощения. Такое правило, как и случай с коровой Крошечки-Хаврошечки и баранами Тора, относится к ряду этикетных норм, но также обеспечивает вечное возрождение принесенного в жертву человеческим интересам животного.

План места жертвоприношения.

Finnish Heritage Agency

Куазь (Квазь) — почитавшееся в составе триады божество погодных явлений и атмосферы. Формирование образа Куазя, как и этимология теонима, восходит к эпохе финно-угорского единства. Аналогии Куазю можно найти в образах угорских божеств: например, мансийский Нуми-Куорез ведает средним небом, иначе говоря, срединным миром, воздухом.

Место молений Куазю располагалось под елью или около нее. В качестве жертвенного животного выступал красный (рыжий) бык с большими рогами. Кровь жертвенного быка собиралась в бураки и сжигалась, а кости, которые остались после обрядового пиршества, подвешивались на ветви ели, «чтобы быть между небом и землею, т. е. в области владычества Квазя» [Первухин, 1888–1: 14].

Как и в случае с предыдущими богами триады, ритуальное действие и мифологическое представление основано на символике цвета и принципе подобия. Рыжий (красный) цвет быка подчеркивает принадлежность Куазя к верхнему миру, где горит небесный огонь — красное солнце. Срединное, атмосферное положение Куазя обозначается кроной дерева. Куазь контролировал погодные явления: дождь, ветер, засуху и пр. К нему обращались с просьбами избежать природных бедствий. Куазь сам по себе олицетворял погоду, был ею. Выражение куазь зорэ буквально значит «дождит, идет дождь» (удм. зорыны — «дождить»). И. Н. Смирнов тонко подмечает: «Фигура Квазя рисуется яснее в языке — он не только производит молнию и гром; в его власти тепло и холод, свет и тьма, дождь и снег — т. е. все то, что видимым образом дает небо» [Смирнов, 1890: 210].

Дождь для удмуртов, как для любых земледельцев, в погодных явлениях принципиален дождь: нет дождя — нет хлеба. Из легенды о любимце Квазя, вариант которой опубликован Н. Г. Первухиным, узнаем, что во время страшной засухи один крестьянин, взяв с собой гуся да утку, идет в лес просить о дожде Куазя. Ночью во сне Куазь объявляет просителю, что его земля будет орошена дождем. По ходу сюжета крестьянин решает, что надо просить за всю деревню, это ему удается, и «целая деревня избавилась от засухи только потому, что один из среды умел угодить богу Квазю» [Первухин, 1889–4: 7].

Эта легенда интересует нас, однако, не только в связи с образом бога-покровителя погоды. Существует вариант, в котором функционально место Куазя занимает Инмар, который, обидевшись на людей, насылает засуху. Положение спасает все тот же работящий мужик, который трижды ходил молить бога и приносил жертву. Показательно еще и другое: этот крестьянин в награду становится помощником Инмара, которого тот называет Кылдысином. В существующих вариантах легенд о хлебном колосе и любимце Куазя / помощнике Инмара в один узел оказались сопряжены все трое — Инмар-Кылдысин, Куазь-Инмар. Кстати говоря, термины куазь и инмар взаимодополняемы в тех случаях, когда речь идет о дожде: вместе с вариантом куазь зорэ может использоваться вариант инмар