вызывают вопросы. Да, это личная сфера, но в жизни вообще много личного: наши мысли и воспоминания, например наши детские травмы, а также роды, проживание горя, заболевания, сидение на диетах и воровство туалетной бумаги из отелей.
Но в том или ином виде в книги попадает все это. Чем секс хуже?
Так что, наверное, первый совет, который пригодится многим, когда речь заходит о таких сценах, — выдохните. Вы не делаете, не пишете и не думаете ничего плохого, обращаясь к чувственной стороне отношений. Просто расслабьтесь, получайте удовольствие, ловите яркие моменты.
Как, собственно, и в процессе действа. Удивительное совпадение, да?
Другой вопрос, что у романтических и эротических сцен — как и у батальных, у гастрономических и у любых! — есть задачи, зависящие от сюжета. Секс может быть страстным апогеем долгого и трудного сближения в 600 страниц, простым способом психологической разрядки после испытания, актом ломающего насилия, горьким прощанием перед смертью или инструментом контраста, когда тихий герой оказывается настоящим чертом в постели, окованное холодной броней чудовище — ласковым и нежным, а альфа-самец — стесняшей! И это еще не все.
Если задача нам понятна, возможно, сцена необходима: именно через нее герои по-настоящему раскроются. Если сам наш жанр и путь героев связаны с романтикой, чувственностью, телесностью — обойтись без секса тоже трудновато. А вот сценарий «я напишу секс, чтобы все увидели, что я умею его писать» может завести нас в тупик, если история в целом сосредоточена на другом. Попробуйте найти место для эротической сцены… ну, например, в «Мертвых душах» или «Муму». В теории там есть герои, которые могли бы заняться сексом (вам уже страшно?)… Вопрос, что это дало бы историям.
Следующая остановка — выбор уровня откровенности. Тема непростая не только из-за некоторых зажимов в обществе, но и из-за книжных маркировок. Чем больше в нашем сексе анатомических подробностей, тем ближе мы к озорной плашке 18+, а вот при большем акценте на чувства, тактильность, психологию есть шансы влезть в 16+.
Прописать секс детальным и естественным в рамках 16+ помогает взгляд на разные его стороны. Не только механическое «кто, что, кому, куда вставил». Аспектов больше, и каждый что-то да говорит о героях. Длинная прелюдия? Нужно ли им сначала растечься лужицами, а может, они любят прощупывать границы друг друга агрессивно и напористо? Какие сексуальные практики они выбирают, какие позы — банально лицом к лицу или спиной, — целуются ли? Как относятся к укусам, засосам? Зовут ли друг друга по имени или интересными словечками? Пытаются ли угадать желания друг друга, думают ли прежде всего о собственных? А может, вообще в процессе жуют чипсы или припоминают, выключили ли утюг? А если представляют на месте партнера кого-то другого? А потом что делают? Засыпают в обнимку потные и счастливые, разбегаются по диванам, потому что жарко, выкуривают по сигаретке, смотря в потолок, готовят яичницу и едят с одной сковороды? Все это придает сценам объема. На одной анатомии выехать тяжело.
Еще важны мировосприятие героя и стилизация. Для классической литературы и стилизованных под нее исторических романов не свойственен акцент на анатомии — там чаще правят эмоции и метафоры, все эти солнечные удары, приливы-отливы и взрывающиеся перед глазами звезды. Насилие же может ощущаться как раскаленные колья. Мыслить и передавать картинку такими категориями может и современный персонаж, но тогда это проявится и в повествовании в целом. Человек, в обыденных обстоятельствах называющий задницу задницей, скорее всего, и в постели член назовет членом, и глаголы у него могут быть самые пикантные. Учитывайте это — хотя, с другой стороны, можно вспомнить и того самого робкого альфа-самца, у которого лексикон до постели и в ней радикально поменяется!
В общем, градус сцены зависит от множества факторов — как и ее размер. Скорее всего, чем больше она раскрывает/продолжает/задает ранее заявленных конфликтов и чем значимее для общей канвы, тем упитаннее будет. Но иногда о сексе достаточно сказать в двух-трех фразах или небольшом абзаце — и читатель с радостью додумает сам.
Можно поговорить об этом так:
И теперь уже он коснулся ее губ — снова холодных, снова дурманяще-сладких и неведомо каким колдовством дарящих тепло, заставляющих все тело гореть: о, эти капли змеиного яда, губящие и спасительные!
Кири чуть отстранилась. Сняла тунику.
В темноте трюма, куда проникал тонкий, как серебряная нить, лунный луч, даривший ее голому телу, точно зеркальной ритуальной фигурке, блеск и сияние, они тонули, забыв о противоположностях, не различая неба и моря, порядка и хаоса, севера и юга, ведь лед ничто без пламени, свет — без ночи, музыка — без тишины; они не видели друг друга — ни к чему.
Достаточно было чувствовать.
(Денис Лукьянов «Прах имени его»)
А можно так:
Я — наверху, у себя в комнате. В широко раскрытой чашечке кресла — I. Я на полу, обнял ее ноги, моя голова у ней на коленях, мы молчим. Тишина, пульс… и так: я — кристалл, и я растворяюсь в ней, в I. Я совершенно ясно чувствую, как тают, тают ограничивающие меня в пространстве шлифованные грани — я исчезаю, растворяюсь в ее коленях, в ней, я становлюсь все меньше — и одновременно все шире, все больше, все необъятней. Потому что она — это не она, а Вселенная. А вот на секунду я и это пронизанное радостью кресло возле кровати — мы одно: и великолепно улыбающаяся старуха у дверей Древнего Дома, и дикие дебри за Зеленой Стеной, и какие-то серебряные на черном развалины, дремлющие как старуха, и где-то невероятно далеко, сейчас хлопнувшая дверь — это все во мне, вместе со мною, слушает удары пульса и несется сквозь блаженную секунду…
(Евгений Замятин «Мы»)
Или и вовсе так:
Вошли в большой, но страшно душный, горячо накаленный за день солнцем номер с белыми опущенными занавесками на окнах и двумя необожженными свечами на подзеркальнике, — и как только вошли и лакей затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к ней и оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой.
(Иван Бунин «Солнечный удар»)
Отдельная тема — эвфемизмы, то есть слова, позволяющие не называть те самые вещи теми самыми именами. Некоторые авторы — например, Замятин в примере выше — нашли способы работать с ними, создавая довольно красивые метафоры. В теории мы тоже можем попробовать,
