ВЦИК – Степанов и от Прокуратуры РСФСР – Крыленко. Открывая первое заседание, председатель трибунала Полуян зачитал обвинительный акт.
В этом документе говорилось:
«На скамье подсудимых Миронов, бывший командир Донского корпуса, и командный состав. Суть дела в следующем: 24 августа по приказанию Миронова из Саранска выступил его корпус в составе нескольких полков, корпус двигался по направлению к 23-й дивизии. Таковому выступлению Донского корпуса предшествовали следующие обстоятельства: 22 августа без ведома и даже вопреки желанию и воле РВС корпуса устраиваются Мироновым митинги, на которых он в своих речах выступает против Коммунистической партии, обвиняя ее в преступных действиях, вредно отражающихся на стране, и заявляет, что он намерен выступить на фронт. На митингах он спрашивает командный состав, кто из них желает идти с ним. В большинстве своем командный состав изъявляет желание идти с ним, и только часть отказалась от выступления и осталась в Саранске».
Далее в обвинительном акте излагаются воззвания Миронова (приведенные в предыдущем разделе), причем подчеркиваются его слова о «необходимости свалить Коммунистическую партию». Излагается также содержание переговоров Миронова со Смилгой непосредственно перед выступлением из Саранска. В обвинительном акте нет никаких обвинений насчет возможных связей Миронова с Деникиным. Здесь говорится: «С какими же целями шел Миронов на фронт? В следственном материале имеются данные, что Миронов шел спасать фронт. У него было как бы две задачи: с одной стороны, помочь фронту, с другой – вести войну с Коммунистической партией, вести, так сказать, войну на два фронта, и этот лозунг красной нитью проходит во всех его заявлениях». В обвинительном акте указывается, что в пути следования у Миронова было несколько боев с красноармейскими частями, в результате которых с обеих сторон были убитые и раненые. Для затруднения операций против своего корпуса Миронов отдавал приказания рвать телеграфные и телефонные провода. «Имеются сведения, что в пути Миронов арестовал коммунистов и некоторых крестьян. Правда, он затем и отпускал их». Обвинительный акт излагает далее обстоятельства ареста коммунистов Букатина и Лисина, которых Миронов объявил заложниками и которым удалось бежать лишь через несколько дней. «Для ликвидации мироновщины, – говорят далее составители обвинения, Советской власти понадобилось огромное напряжение сил, были мобилизованы буквально десятки тысяч войск, и так как кавалерии было мало, приходилось снимать пехоту, отрывать ее от фронта, загружать железнодорожные пути, что наносило явный ущерб нашему положению на фронте. С другой стороны, выступление Миронова, поскольку оно стало известным красноармейским частям, несомненно, вносило некоторую нервность в их настроение, чем не мог не воспользоваться наш противник. Итак, перед нами наличность явного предательства и измены»[592].
Затем в обвинительном акте излагаются факты, относящиеся к участию других обвиняемых по этому делу командиров.
После оглашения обвинительного акта начался допрос обвиняемых. Ниже приведены отдельные выдержки из допроса Ф. К. Миронова.
«Председатель. Подсудимый Миронов, вы слышали, в чем вы обвиняетесь?
Миронов. Слышал.
Председатель. Признаете ли вы себя виновным?
Миронов. По всем предъявленным пунктам, за исключением некоторых деталей, признаю себя виновным, но прошу во время судебного процесса выслушать мою исповедь… я говорю это не для того, чтобы подкупить суд, а чтобы уйти в смерть с определенным взглядом, что я очищен, и только это заставляет меня искренне раскаиваться и сознавать свою вину.
Председатель. Вы можете воспользоваться данным вам временем. Что можете сказать в свое оправдание?»
Отвечая на вопрос Полуяна, Миронов рассказал о том, как он в 1917 году встал на платформу Коммунистической партии и боролся с контрреволюцией. «Я всегда выступал, – заявил Миронов, – в защиту Советской власти, разъяснял платформу Коммунистической партии, как я сам ее понимал, сперва в полку, а затем на Дону – населению. Ко всему этому я душевно стремился, что известно трибуналу и что сквозит во всех моих речах, вплоть до 22-го числа, до того рокового случая в Саранске. Здесь, после того как я был объявлен вне закона, у меня стали проявляться болезненные выступления против отдельных членов Советского правительства, которые своими поступками вредили авторитету партии и служили на руку контрреволюции». Миронов подробно рассказал о своей борьбе с Красновым летом и осенью 1918 года, о той тяжелой атмосфере, которая сложилась в Донском корпусе в Саранске. Свое выступление на фронт Миронов объясняет полученными им известиями о падении Тамбова и Козлова. «Я решил выступить с наличными силами на фронт, убежденный, что я своим выступлением в любом месте остановлю фронт. Вот тот толчок, который заставил меня выступить на фронт, спасать его, вот моя единственная цель, давно назревшая». «Я предлагал полкам остаться, тем, которые бы не хотели идти со мною, сказав, что я отправлюсь один, но они сказали, что они также пойдут сражаться за Советскую власть, пойдут спасать фронт. Такой ответ еще больше убедил меня, что необходимо идти на фронт и что я своим появлением, если положение фронта было действительно критическое, спасу его, а потом у меня мелькало сознание, что победителя не судят, поймут мои душевные страдания и объявят меня законным гражданином Советской Республики».
Отвечая на другие вопросы председателя трибунала, Миронов рассказал о своей революционной деятельности в 1906 году и после Февральской революции.
«Председатель. Вы грозили арестовать коммунистов?
Миронов. Это был просто тактический шаг, так как я не хотел, чтобы кто-нибудь мешал мне на пути. Я сперва объявил, что Букатин и Лисин будут расстреляны, но затем отдал приказ, чтобы этого не делали, так как я в принципе против смертной казни; мною не был расстрелян ни один из арестованных коммунистов…
Председатель. Призывали ли вы устно или печатно к свержению Советской власти?
Миронов. Я откровенно говорю, что злого намерения к свержению существующей власти у меня не было никогда и только вырвался призыв к видоизменению Советской власти…
Председатель. А ваши прокламации к красноармейцам, где вы говорили: “Долой самодержавие комиссаров, да здравствует подлинная народная власть”, что вы о них скажете?
Миронов. Я выпустил эти прокламации после того, как прочел приказ, объявляющий меня изменником…
Председатель. Говорили ли вы, что Коммунистическая партия поставила себе цель истребить казачество, что Коммунистическая партия послала политических работников, которые ехали на Дон, чтобы казнить и расстреливать казаков?
Миронов. Да, в письме к товарищу Ленину я упоминал об этом.
Председатель. Имели ли вы какие-нибудь документы, устанавливающие наличность преступления и безобразий, творимых на Дону?
Миронов. При вызове меня на Дон я встретился с бывшим командующим девятой армией, который и передал мне, что все восстания на Дону нужно приписать политике наших коммунистов. Он мне передал о многочисленных фактах арестов, избиений и расстрелов казаков.
Председатель. Я вас спрашиваю не о фактах, а о том, имеете ли вы на руках документы, устанавливающие эти факты?
Миронов. Таких документов
