не было…
Председатель. Вы говорите, что имели в виду местных коммунистов, коммунистов на фронте, вредивших там. А что вы скажете, когда вы называли Троцкого Бронштейном?
Миронов. Это особенный вопрос. Когда после октябрьского переворота я стал на сторону Советской власти, Краснов меня называл все время предателем; я же, будучи на Дону, все время разъяснял казакам о значении нового строя, говорил о Советской власти, о новой форме правления, в которой будут участвовать все трудящиеся, и казаки, слушая меня, соглашались со мной и охотно шли на сторону Советской власти. Когда же увидел те безобразия и бесчинства, которые творились коммунистами на Дону, я почувствовал себя предателем по отношению к тем, которым я говорил про Советскую власть и призывал служить ей. Я считал, что Троцкий является руководителем такой политики на Дону, и мне стало больно, что в центре так относятся к казачьему вопросу, и, называя Троцкого Бронштейном, я не имел в виду разжечь национальную рознь.
Председатель. Что же, вы приписывали такую политику Троцкому как политическому вождю или как еврею?
Миронов. Как еврею, я признаю свою ошибку.
Председатель. Вы стараетесь доказать, что вы не были против идейных коммунистов, но, между прочим, вы писали, что причину гибели революции нужно видеть и в преступлениях господствующей Компартии, вызывающей общее недовольство широких масс, и поэтому остается единственный путь – свалить эту партию. Так говорится в вашем приказе-воззвании по Донскому корпусу. Как вы это объясните?
Миронов. Я не заявлял прямо того, чтобы свалить центр. Приближаясь к фронту, я во многих местах слышал, как крестьяне прямо говорили, что не будут защищать коммунистов. Видя такое недовольство, я счел своим долгом довести это до сведения товарища Ленина, который не был осведомлен об истинном настроении широких масс. И, посылая ему телеграмму, я был далек от мысли повредить революции, я излагал товарищу Ленину только свой взгляд, указывал на необходимость изменения политики, создания прочного красноармейского фронта. Насколько наши вожди неосведомлены об истинном положении дел, я убедился из того, что когда я спросил, получена ли была моя телеграмма, то оказалось, что она даже не была расшифрована. Такое отношение недопустимо. В то время когда я подал голос своей наболевшей души, в такой ответственный момент товарищу Ленину не было даже доложено о моей телеграмме. Я еще раз повторяю, что я не имел в мыслях свалить центр, а только нежелательные элементы.
Председатель. Отдавали ли вы себе отчет, что ваши действия могут вредно отразиться на нашем положении на фронте?
Миронов. Отдавал, но я никак не думал, что мое выступление примут так близко к сердцу и сочтут меня изменником.
Смилга. Скажите, когда вы выступали на фронт со своей частью, вы имели в виду, что Советская власть воспротивится этому, и если вы имели в виду защиту фронта, то логично ли было с вашей стороны защищать этот красный фронт, устраивая фронт в тылу Советской власти, и, как офицер, подумали ли вы об этом?
Миронов. Конечно, я действовал нелогично, я признаю себя виновным, но поймите мое душевное состояние, поймите ту атмосферу, которая окружала меня в течение семи месяцев. Мне крайне больно, что я не исполнил вашего приказа и выступил на фронт, но поверьте, что злого умысла в этом не было и все, что я делал, я делал в целях укрепления Советской власти, – возьмите мою телеграмму от 24 июня, разве там каждое слово не дышит желанием указать на слабые места Советской власти?
Председатель. В телеграмме Ленину от 24 июня вы писали, что необходимо создать народное представительство. Что вы понимали под этим?
Миронов. А понимал я так, что представители от трудового крестьянства имели бы близкое соприкосновение к Советам и оповещали бы и осведомляли массы о том, что там делается.
Председатель. Вы такого мнения, что существующие Советы не отражают голоса населения на местах?!
Миронов. Да, не отражают.
Председатель. А в центре и подавно?
Миронов. О центре не берусь говорить и говорю только об окраинах.
Председатель. Значит, по-вашему, народное представительство должно заменить собой Советы?
Миронов. Нет, я понимаю не так, народное представительство нужно для того, чтобы услышать голос народа с мест о его нуждах.
Председатель. Что же, по-вашему, между центром и местами есть какой-то разрыв?
Миронов. Да, есть средостение. Среди крестьянского населения большое недовольство, они заявляют, что у них забирают коров, лошадей, продукты, и нельзя найти виновного»[593].
Председатель трибунала Полуян задал еще несколько вопросов Миронову и затем перешел к допросу остальных подсудимых: К. Булаткина, П. Карнеева, Я. Фомина, В. Шишова, Е. Дронова, И. Иголкина и других. Большинство из них не признали себя виновными, они считали, что идут воевать за Советскую власть. Некоторые из обвиняемых ссылались на незнание того, что Миронов объявлен вне закона, и потому они подчинялись его приказам. Кое-кто просто ссылался на свою темноту и непонимание обстановки. При этом один из подсудимых – Григорьев подтвердил, что коммунисты Лисин и Букатин действительно намеревались в Саранске убить Ф. К. Миронова. Григорьев был с ними в приятельских отношениях, и они поделились с ним своими планами. Григорьев немедленно сделал об этом заявление Миронову. Я. Полуян спросил Григорьева: «Почему же вы сейчас же побежали к Миронову, как только услышали, что на него готовится покушение?» «Всякий бы так сделал», – ответил Григорьев[594]. Допрошенный в качестве свидетеля Лисин заявил, однако, что он не помнит, о чем у него был разговор в Саранске с Букатиным и Григорьевым. Он подтвердил, что весной 1919 года был председателем Усть-Медведицкого окружного трибунала и что через трибунал прошло более 600 человек. Однако, по словам Лисина, расстреливали только атаманов, офицеров и казаков, добровольно вступивших в войска Краснова. Затем Лисин пытался в своих показаниях всячески опорочить Миронова, он показал, например, что Миронов якобы заявлял, что он «снесет с лица земли Пензу со всеми сидящими в ней вампирами, проливающими невинную кровь, вроде Смилги»[595]. Миронов, однако, сказал, что он никогда не делал таких заявлений. Лисин сказал также, что, находясь под охраной в обозе, он сам слышал, что Миронов говорил идущим в обозе казакам, что корпус идет на «жидовско-европейский фронт» (?). Но Миронов опроверг эту ложь, показав, что он при движении корпуса все время шел впереди частей и никогда не был в обозе[596].
Допрошенный трибуналом в качестве свидетеля член РВС корпуса Скалов подтвердил: перед выходом корпуса из Саранска на большом митинге по этому поводу Миронов разрешил Скалову выступить перед казаками с опровержением доводов Миронова. «Я взошел на трибуну и по возможности объяснил казакам, что их выступление на фронт незаконно. Я указал
