дворянство и создать возможность более справедливой, более счастливой жизни на Дону. Миронов ничего этого не понимал и не прочувствовал. Он считал, что если разбить Краснова да посадить на Дону наказным атаманом полковника Миронова, то этим все вопросы будут разрешены. Народную революцию он понимал как смену лиц на верхушке, то есть видел в восстании и борьбе трудящихся лишь средство для собственной политической карьеры. Когда он стал замечать, что победа советских войск ведет не к его власти, а к власти местной бедноты, он стал возмущаться, ожесточаться. Чем дальше, тем больше стал он агитировать против советской власти». Троцкий признавал далее, что весной 1919 года на Дону «отдельными советскими представителями и худшими красноармейскими частями» были совершены «несправедливости и даже жестокости по отношению к местному казацкому населению». Однако, по словам Троцкого, все эти жестокости сурово карались центральным советским правительством. Рассуждения о расказачивании Троцкий называет подлым слухом, который распускает Деникин. Решительный протест Миронова против политики расказачивания на Дону и Урале Троцкий изображает как стремление «нажить себе политический капиталец, создать себе популярность и славу на ошибках отдельных работников». «Убедившись окончательно, – пишет в конце своей статьи Троцкий, – что в атаманы ему не пройти, Миронов решился на отчаянный шаг: подобно украинскому атаману Григорьеву, на него похожему как родной брат, Миронов поднял знамя восстания против Советской власти. Конец Григорьева известен. Обманутые им войска были после первых столкновений рассеяны, разбиты, разбежались или перешли в ряды Красной Армии. Сам Григорьев был убит. Совершенно очевидно, что такой же жалкий конец ожидает Миронова, только еще скорее»[589]. В своей статье Троцкий писал даже, что для него нет сомнения в том, «что между Мироновым и Деникиным уже натягиваются тайные связи, темные посредники переходят из деникинского лагеря в мироновский и обратно, за спиной одураченных Мироновым казаков».
Уже после ареста Миронова и его отряда Троцкий опубликовал в той же газете еще одну статью «Уроки мироновщины»[590]. В этой статье говорилось:
«Преступная и глупая авантюра Миронова прикончена. Главный виновник ее пойман со всеми помощниками и обманутыми последователями. Поимка произошла без единого выстрела, не было ни убитых, ни раненых – ни с той ни с другой стороны. Уже один этот факт является лучшим свидетельством того, как шатко и неуверенно чувствовали себя мятежники. Если Миронов поднимал борьбу, стремясь стать наказным донским атаманом, то большинство его сотрудников не знало толком, куда идет и во имя чего. Поэтому в критический момент у них не нашлось сил даже для сопротивления. Они сдались целиком при первом столкновении с красной советской конницей. Спешенные и обезоруженные, они отправлены в распоряжение Революционного Военного Трибунала».
Автор статьи признает, что сдавшиеся мироновцы просили взять их на службу в Красную армию. Этот факт, по мнению Троцкого, означает, «что среди казачества борозда между красными и белыми все еще не прошла достаточно глубоко».
Нет смысла опровергать содержащиеся и в этой новой статье придуманные Троцким обвинения Миронова в карьеризме, в стремлении стать на Дону наказным атаманом и т. д. Однако наряду с этими явно клеветническими выдумками Троцкий неожиданно пишет, что «полковник Миронов» является выразителем взглядов и настроений казака-середняка. «Есть казацкая беднота, – заявляет Троцкий, – которая уже сейчас всей душой своей тянется к нам. Есть верхи казаческие, непримиримо враждебные пролетариату и Советской власти. И есть широкий промежуточный слой казаков-середняков, в политическом отношении еще очень отсталых… Казак среднего сельского достатка наблюдает ожесточенную борьбу белых и красных и не знает, куда примкнуть. Он примыкает обыкновенно к тому, кто ему кажется в данный момент посильнее… Миронов отражает путаность и переменчивость отсталого казака-середняка. Пока наши войска победоносно наступали на юг, Миронов вел свою дивизию в общих рядах. Когда же наш фронт пошатнулся, поддался и Деникин отбросил нас на сотни верст назад, Миронов перешел в оппозицию и дошел на этом пути до открытого мятежа».
Конечно же связь не только мыслей, но и поступков Миронова с настроениями и интересами основной массы трудового казачества (то есть казака-середняка) несомненна. Однако в приведенных нами рассуждениях Троцкого также немало сознательных передержек. Миронов шел с Красной армией не только на юг. Дивизия Миронова с ожесточенными боями отступала летом и осенью 1918 года и на север – под натиском белоказачьей Донской армии. И теперь, летом 1919 года, Миронов «не переметнулся» на сторону «более сильного Деникина», а поднял свой корпус, чтобы вести его на войну с Деникиным. Политическая неустойчивость казака и крестьянина-середняка несомненна. Однако весной и летом 1919 года политическое поведение казачества решающим образом определялось той ошибочной и преступной политикой расказачивания, которая была, к сожалению, трагической реальностью, а вовсе не продуктом каких-то «подлых слухов», распускаемых Деникиным или Красновым. Именно эта глубоко неправильная и вредная политика толкнула значительную часть трудового казачества в лагерь Деникина. Но Миронов удержался, хотя и остановился на распутье. Его мысли, его состояние, его отчаяние хорошо видны из одного сохранившегося в наших архивах частного письма к друзьям – Фоме Кузьмичу Шкурину и Ивану Николаевичу Карпову, которое он написал незадолго до выступления из Саранска. Рассказав в этом письме о ставших ему известными тайных инструкциях и практике расказачивания, которые вызвали восстания казаков на Дону и Урале, Миронов пишет: «И вот спала пелена с глаз. Что делать, не знаю. Душа не мирится с мыслью, что теперь будем завоевывать Дон и смотреть, как начнут истреблять наше бедное, темное казачество, а оно, вынужденное свирепостью новых вандалов, будет сжигать свои хутора и станицы. И неужели сердце при виде этой адской картины не содрогнется и посылаемые несчастными людьми проклятия пройдут мимо нас? С другой стороны, Деникин и контрреволюция. Здесь рабство трудовому народу, против которого мы год проборолись и должны бороться до уничтожения. И вот стоишь, как древний русский богатырь, на распутье: направо поедешь – будешь убит, налево поедешь – конь погибнет, прямо поедешь – и сам и конь погибнете… Что делать?.. Помозгуйте сами, помозгуйте с верными людьми. А я, наверное, спасаться прибегу в 23-ю дивизию»[591]. Мы видим, таким образом, что действительность была тогда, летом и осенью 1919 года, гораздо сложнее примитивных социологических построений Троцкого.
Но вернемся к Балашовскому делу. Следствие по этому делу было коротким, и не только потому, что всякое следствие в те времена было не слишком продолжительным. Миронову и его соратникам нечего было скрывать, и они обо всем, что знали и думали, откровенно сообщили следственной комиссии.
Заседания Чрезвычайного революционного трибунала по делу Миронова начались 5 октября 1919 года и продолжились три дня. Судебные заседания были открытыми. На процессе присутствовали: от Казачьего отдела ВЦИК – Макаров, от Президиума
