себе, как пройдет «обновление», кто окажется наверху после разжалования токугавского сьогуна – кьотоский император или князь Сацума, или, может быть, всем придется разрезать животы в результате победы европейских и американских десантов.
Сейсмографы экс-министра, его внуков и мэтра-критика еще менее точны, чем самурайские приборы XIX века, потому что самураи самолично участвовали в антисьогунском движении, а эти сидят на «ничьей земле» между двумя линиями окопов.
Бисирование того, чего не видел И. А. Гончаров
Мой фрегат оказался куда удачливее гончаровской «Паллады». Он вошел не в глухую нагасакскую бухту, – ему удалось подойти к самой синагавской набережной Токьо.
Гончарова пускали на берег, но только на приемы к губернатору. А я и не пытался сойти на берег, так как на берегу стояли те самые самурайские чиновники, с которыми наш романист имел дело в 1854 году. Им стукнуло сто девятнадцать лет[181], но как они чудесно сохранились! Все надели очки-мениски[182], сменили халаты с гербами и штофные юбки на черную форму с позолоченными пуговицами, кисти с походной тушницей – на самопишущие ручки, оставили только кое-какую служебную терминологию. Например, в токугавские времена русских, которых буря выбрасывала на японские берега, сьогунская администрация и обыватели именовали «красными» – акахито[183] (см. проф. Исида Того – «Восемь лекций по истории Мэйдзийского переворота»). Этот термин в отношении русских сохранился до наших дней.
Кроме неожиданной встречи со знакомыми Гончарова, меня подстерегали другие сюрпризы.
Узнав о приходе моего фрегата, японцы решили бисировать сцены 50–60-х годов, которые Гончарову случайно не привелось увидеть. Юноши из провинции Мито, отрубившие среди бела дня голову сьогунскому премьер-министру Ии[184] и охотившиеся на других вельмож, те самые – снова показались на токийских улицах весной 1932 года, объявив себя «Группой кровавой клятвы».
Отважные фехтовальщики из отряда Синсэнгуми, сформированного эдоским правительством для расправы с неблагонадежными, теперь, переименовавшись в членов патриотических ассоциаций, пробуют свое искусство на левых.
Казненные токугавскими губернаторами за попытки пробраться на иноземные суда, чтобы уехать в неведомый мир, воскресли и снова стали забираться в трюмы пароходов, заходящих в порты Японии.
Снова токийцы стали читать произведения тюремной литературы – жанра, весьма популярного в середине XIX века. Только вместо стихов и посланий, написанных китайской латынью сьогунскими узниками, нынешние заключенные пишут белые стихи и письма, испещренные японизованными европейскими словами. А вместо ходивших по рукам знаменитых, вошедших в историю японской литературы «Писем к матери», написанных в тюрьме крупнейшим западоведом Сакума, теперь на страницах крупнейшего журнала печатаются «Письма к отцу» вождя пуро – Курахара, проходящего курс лечения туберкулеза в итигаяской тюрьме.
Всего этого пассажир «Паллады» не видел. Его пессимизм относительно судьбы нарабаяси – молодых японцев второй половины XIX века – был опровергнут историей ровно через четырнадцать лет.
Фрегат отходит от берегов литературной Японии. С берега летят через голову выстроившихся на пристани людей в черных мундирах прощальные приветствия сегодняшних нарабаяси – членов Федерации пуро.
Ноги к змее (глоссы)[185]
Веселые крики предков завтрашней литературы японских островов!
Москва, 1933 год
Предисловие
О сын мой! Пусть легка будет беседа твоя для слушающего…
Мудрость сеннахерибского визиря Хикара[186]
«Ноги к змее» – по-китайски шэ-цзу, по-японски да-соку[187], выражение из китайской книги «Чаньгоцэ»[188], согласно объяснению, данному в большом японском иероглифическом словаре «Дзигэн» («Источник знаков») значит: нарисовав змею, приделывать к ней ноги, то есть делать ненужную излишнюю работу, ибо змея, а тем более нарисованная, может существовать без ног; книга Б. Пильняка «Корни японского солнца» может существовать без моих комментариев, и их можно не читать, мои страницы. Автору основной части казалось, что некоторые его абзацы, будучи понятны самим японцам, которые в первую очередь прочтут эту книгу, и русским, хотя бы отдаленно причастным к ориентологии, – будучи понятны этим, – останутся не совсем ясными для людей, знающих о Японии почти столько же, сколько о юго-западной Атлантиде. Для последних и сделаны мной несколько комментариев-глосс, скромная цель которых дополнить, разъяснить, развить некоторые места основной части книги. На объективность не претендую, ибо корейцу, так же как и ирландцу, трудно быть непогрешимо объективным, когда речь идет о соседних островитянах-покорителях.
«Ноги к змее» посвящаю высокому коллеге, проф. В. А. Гурко-Кряжину[189].
Москва, 1 декабря 16 года корейской диаспоры[190].
I. Великое землетрясение 1923 года
…я всегда торжественно думал о космосе,
не застывшем еще для этих островов.
Б. Пильняк. Корни японского солнца
Есть классическая японская поговорка, состоящая из четырех имен существительных: «землетрясение-гром-пожар-отец». Она перечисляет квадригу наиболее грозных для японца явлений, расположенных в нисходящей градации. После землетрясения 1923 года японские социалисты, в чьих рядах вместе с катастрофой большое опустошение произвели жандармы и полицейские, пустили в обращение новую поговорку: дзисин-кэмпэй-кадзи-дзюнса[191], что значит: «землетрясение-жандарм-пожар-полицейский». В обоих случаях на первом месте по грозности стоит землетрясение.
Великое землетрясение 1923 года избрало своими жертвами пять восточных префектур во главе с Токийской. В 11 часов 58 минут утра 1 сентября 1923 года земля в этих пяти префектурах внезапно прыгнула вверх на четыре вершка, а через несколько минут на побережье Камакуры, Дзуси, Кодзу, с грохотом, потрясшим всё небо, хлынул вал с Тихого океана, зеленая водяная стена в несколько сажен вышиной. Земля стала извиваться и прыгать, как одержимая, – с двенадцати часов дня 1 сентября до двенадцати дня 2 сентября сейсмологами было насчитано 856 толчков, а со 2 по 3 сентября – 289 судорог. После первых толчков в городах во главе с Токио и Иокохама заполыхали пожары, и жители этих городов очутились лицом к лицу с двумя обезумевшими стихиями, а жители прибрежной полосы восточных провинций – с тремя. В Токио сгорело заживо 56 774 человека, утонуло в каналах, реках и прудах 11 222 человека и было раздавлено домами 3 608 человек. Этот бунт стихий испепелил, по авторитетным выкладкам московского проф. О. В. Плетнера, двадцатую часть всего национального богатства Японии и нанес ей оглушающий удар. Многие в Европе и Америке решили, что Япония получила почти смертельный knock, после которого она в лучшем случае станет второклассным государством. Но Япония, подобно крепко вытренированному боксеру, невзначай получившему удар в челюсть, немного покружилась, посидела девять секунд на полу ринга и после этого, к удивлению всех, быстро встала на ноги.
II. Акита Удзяку
У японцев, как и у китайцев и корейцев, псевдонимизуется только имя, фамилия – нет. Акита это фамилия
