ежемесячников. Все номера заполнены писаниями, которые имеют жанровый ярлык:
дзицува, что значит «рассказы о том, что происходит в действительности» – «фактография». Гид познакомит приезжего с одним из самых модных литературных арбитров – г. Таникава, который объявил[176], что ныне наступает эпоха нового литературного жанра – дзицува, призванного заменить собой роман, как в свое время последний вытеснил поэму. Таникава дал следующую классификацию «фактографических писаний»: 1) дзицува о необычайных вещах, 2) детективные дзицува, 3) дзицува о смешных вещах, 4) любовные дзицува, 5) политические дзицува – и добавил: «Не исключена возможность, что со временем появятся дзицува о царстве небесном и преисподней».
Наступает эпоха не-литераторов
Дзицува – прямой потомок эгобеллетристики и тех эссеистских упражнений, которые стали культивироваться в Литературной летописи Кикути и в других журналах, редактируемых мэтрами после провозглашения идеи «эссеизации беллетристики».
Сперва эссе писались только профессионалами-литераторами, касались главным образом личной жизни литераторов и окололитературных фактов. Кризис тем наступил раньше, чем можно было ожидать, и тогда эссеистские журналы решили открыть двери для прохожих. Начинается печатание литературных опытов генералов, адвокатов, чемпионов тенниса, гинекологов, дипломатов, статистиков, капельмейстеров, преподавателей шахматной игры, директоров зоосадов, доверенных акционерных компаний. Приглашенные с улицы пишут в чисто козерийном стиле о том, как нужно воевать с Америкой, о тайнах инфляции, о закулисных комбинациях против кабинета, об олимпиаде в Лос-Анджелесе, о личной встрече с Бенито Муссолини, о браках японцев с европеянками, о причинах уменьшения населения подмандатных островов, о жульнических проделках шоферов московских такси – обо всем. Вместо гаппьокаев входят в моду так называемые собрания для непринужденных бесед (манданкай)[177]; собираются вместе профессора, посты, офицеры-генштабисты, депутаты, коммерсанты, публицисты, мэтры для разговоров в присутствии стенографистов на различные темы: о политическом кризисе в Японии, о перспективах Манчьжоу-Го, о технике поднятия затонувших судов с золотом, о коллекционировании редкостей, об инфляции, о чайной церемонии и т. д.
Убедившись в том, что не-литераторы пишут очень дельные эссе и занимательно беседуют на любые темы, мэтры-редакторы решили испробовать прохожих в качестве беллетристов: предложить не-литераторам писать об интересных случаях из своей жизни. Появились дзицува. Кто-то кстати вспомнил знаменитое изречение поэта-монаха токугавской эпохи Рьокана: «Ненавижу кушанья, приготовленные поварами, стихи, сочиненные поэтами, буквы, написанные каллиграфами»[178].
В журналах обращаются с такими призывами к читательской публике:
Собираем дзицува!
На следующие темы:
а) достоверные истории крупных фамильных скандалов, происходивших с 1868 года по настоящее время;
б) о трагедиях, возникавших в семьях педагогов и военных;
в) о разводах;
г) о находках в ночных экспрессах;
д) о неудачных попытках заработать.
Если у вас имеются истории, основанные на фактах, помимо этих тем, примем с радостью!
С начала 1933 года издательство Литературной летописи мэтра Кикути начинает выпускать журнал, специально, целиком посвященный дзицува, с английским подзаголовком TOPICS & INFORMATIONS. Объявление о выходе журнала гласит:
ОСТАНОВИТЕСЬ НА МИНУТКУ!
ОГЛЯНИТЕСЬ КРУГОМ!
ОГЛЯНИТЕСЬ В ПРОШЛОЕ!
ВСЮДУ КРУГОМ ВАЛЯЮТСЯ ИНТЕРЕСНЫЕ ИСТОРИИ!
ВЫБЕРИТЕ ОСОБЕННО ИНТЕРЕСНЫЕ И ПОШЛИТЕ С ВЕСЕННИМ
ПОПУТНЫМ ВЕТЕРКОМ В НАШ ЖУРНАЛ!
А в одном из первых номеров редакция журнала объявила следующие темы на дзицува для очередной книжки:
ИСТОРИИ О ТОМ, КАК СЪЕЛИ ЧЕЛОВЕКА.
О СЛУЧАЕ УПОТРЕБЛЕНИЯ В ПИЩУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО МЯСА.
ИСТОРИИ О ТОМ, КАК КАКОЕ-НИБУДЬ ДЕЛО БЫЛО СМЫТО КРОВЬЮ.
Основной круг тем дзицува – курьезные инциденты, аферы, фамильные скандалы и трагедии, кровавые истории – совпадал с темами газетных хроник происшествий. Литература дзицува – дополним г. Таникава – это развернутая беллетризованная хроника происшествий, занимающая обычно третью страницу японской газеты[179].
Но после третьей страницы в литературные журналы мэтров полезли и остальные газетные страницы, т. е. те страницы, где шли телеграммы спецкоров, интервью, политические сенсации и биржевые бюллетени. Литературной летописи и другим органам эссе и дзицува приходится уделять всё большее количество страниц для писаний на темы текущей политики и экономики. Синтьо, бессменный официоз высокой литературы, до последнего времени никогда не печатавший ничего, что не имело бы непосредственного отношения к литературе, вдруг отводит почетный угол серии статей военного публициста Хирата о японо-советской войне на отрогах Хингана[180].
Иначе нельзя. Потому что читатели журналов с осени 1931 года стали каждое утро просыпаться от колокольчиков продавцов газет, где сообщается об изменениях границ империи за истекшую ночь, об очередном покойнике-министре и о последнем антиправительственном заговоре справа и слева.
Редакторам-мэтрам приходится обращаться к толпе, собравшейся на тротуаре перед редакцией, не только с просьбами присылать истории о том, как едят людей, но и с анкетами на пространные темы. Приходится срочно изучать идеологию и вкусы племени поставщиков дзицува; это племя до недавнего времени мэтры знали только через окна кабинетов и такси.
В начале 1933 года Литературная летопись обратилась к читателям – представителям учащейся молодежи – с вопросом: «Как вы смотрите на сегодняшнюю действительность Японии?», назначив премии за самые толковые ответы.
Премированные ответы пропитаны глубокой тревогой:
Я думаю, что сейчас еще не наступил настоящий «чрезвычайный момент», о котором кричат всё время. Отныне положение вещей станет еще более хаотичным. Думаю, что изменение социального строя в той или иной форме неизбежно. (К. С. 23 года.)
…Мне кажется, что весной 1932 года была такая же напряженность, какая была в годы перед мэйдзийским переворотом 1868 года. Полагаю, что скоро вспыхнут какие-то события. (Кобаяси, 24 года.)
Наблюдая за положением вещей в настоящее время, остро ощущаешь необходимость осуществления коренного переустройства под именем «Обновление правления эры Сьова», которое должно сменить «Обновление в 1868 году». (Тэраясу, 20 лет.)
С двадцатилетним Кобаяси и Тэраясу перекликается из Лондона семидесятитрехлетний Одзаки Юкио, занимавший в свое время посты министра просвещения и юстиции, семнадцать раз избиравшийся в парламент, старейшина японского либерализма. Предчувствуя близкую смерть, он опубликовал в прессе исповедь под названием «Вместо могильной надписи», в которой торжественно заявляет:
Тот, кто спокойно, бесстрастно посмотрит на японскую действительность сейчас, поймет, что и в политике, и в экономике, и в финансах, и в военном деле, и в сфере идеологии – во всём наблюдается полный распад. Эпоха паллиативных мер прошла. Необходима реформа с фундамента!
Внуки-студенты и дед-экс-министр приходят к одному и тому же заключению. Как бы сговорившись, они вызывают в памяти атмосферу 50–60-х годов прошлого столетия, когда самурайская молодежь точно так же твердила о неизбежности скорого перелома в жизни страны.
Внукам и деду вторит теоретик дзицува Таникава: эпоха дзицува – это «эпоха дилетантизма, которая наступает всякий раз в переломные критические эпохи, когда существующие формы культуры рушатся под напором жизненной действительности».
Самурайские юноши не представляли
