эсперантистов, сторонников ограничения деторождения, научных работников, педагогов. Каждый из этих союзов обзавелся журналами-официозами.
Проведение курса «массовизации пуро-литературы» было поручено журналу Пролетарская литература и Литературной газете, явившимся на смену НАПФ’у.
В провинциях возникают свыше десяти филиалов – опорных баз, около 250 (!!!) кружков; почти каждый кружок торопится выпустить рукописный журнальчик для фиксирования литературных упражнений своих участников. Филиалы организуют литературные рабфаки – курсы, где активисты из кружков слушают лекции пуро-литераторов по диамату, драматургии и стихописанию.
Пора всерьез призадуматься над вопросами пуро-литературной техники. Правда, приходится начинать с чисто японских вопросов: как сократить употребление иероглифов, как реформировать знаки препинания. Пуро-писатель Хаяси[159] выдумывает новые знаки препинания: белые и черные кружки.
В вопросах литературной техники японские пуро, которым решительно нечего брать у мэтров буржуазной литературы, целиком воспринимают опыт своих старших товарищей – советских пуро, книги последних служат ориентировочными пособиями. (Большинство лидеров Федерации пуро знает русский язык, это считается так же необходимым, как знание латыни для врача.) Московские и ленинградские гаппьокаи о последних произведениях, о пролетарском реализме, о борьбе с формалистскими манипуляциями и т. д. с опозданием на тридцать дней повторяются на страницах Пуро-литературы[160] и Литературной газеты. Когда на страницах этих органов пуро-литературы речь идет о вещах советских писателей, то в большинстве случаев приводятся только заглавия, имя автора опускается, ибо оно всем известно. Выражение бунгаку-но (литературный) магуниттосуторои употребляется без всяких примечаний, так же как китайские идиомы, пройденные в начальной школе.
Пуро являются первыми читателями тех многих советских книг, которые громадными тиражами выходят в Японии – от сочинений Ленина до «Железного потока»[161].
Японские пуро не боятся новаторских опытов. Одни культивируют так называемые кабэ-сьосэцу (стенные новеллы) – короткие рассказики, предназначенные для стенгазет, другие пишут киносценарии, приспособленные для чтения, третьи хотят приспособить к пуро-литературным задачам жанр устных повествований профессионалов-рассказчиков токугавской эпохи и т. д.
Главный штаб пуро в Токьо в первую очередь занят планированием тематики и подготовкой кадров. Он посылает по всем направлениям так называемые отряды литературной агитации – пуро-писателей, которые объезжают промышленные районы и районы крестьянских пауперов, инструктируют там работу литкружков, просматривают рукописи, читают доклады на самые неожиданные темы, читают черновики своих новых произведений без всяких «х»-ов. Заседания литкружков в фабричных районах устраиваются с такой торжественной конспирацией, как будто вместо читки рассказов и пения революционных песен (ставни наглухо закрыты) будут изготовляться бомбы. Работницы-текстильщицы-интернатки, которым строжайше запрещен выход за ворота фабрики-монастыря-тюрьмы, ночью, после двенадцатичасового рабочего дня, мобилизовав всю свою природную женскую хитрость, прокрадываются на заседания. В деревнях литературные кружки выполняют функцию пастеровских станций для крестьян: кругом бегают члены патриотической ассоциации военных резервистов и фашистских ячеек «Экономического возрождения деревни».
В японской поэтической антологии VIII века нашей эры в «Сборнике десяти тысяч листьев»[162] идут, рядом с танками императоров, фрейлин, министров и воевод, произведения безымянных рыбаков и деревенских девушек. Японские профессора-литературоведы любят ссылаться на эту антологию и на биографию одного из первых поэтов Японии, жителя XVII века Басьо, который нищим странником ходил по деревням и жил на подаяния крестьян, самых горячих его меценатов. Соблюдая древнюю традицию, министерство двора каждый год устраивает танковый конкурс на заданную тему. Темы объявляются всенародно в конце каждого года. Примеры тем: «Холодный месяц освещает сливовые деревья», «Тень сосны отражается в воде», «Цапля летит по ясному небу», «Черепаха на скале», «Благородные и простолюдины встречают весну» и т. д. Газеты публикуют результат конкурса и имена лауреатов: пейзан из глухих провинций, получивших подарки с хризантемным гербом.
Профессора-литературоведы и гиды дают следующее объяснение иностранцам – послу, поэту Полю Клоделю или какой-нибудь аспирантке рио-де-жанейрского Азиатского музея, готовящей для издательства Бразильская академия том избранных стихов японских поэтов VIII–XII веков[163]:
У нас в Японии литературная культура проникла в самую гущу демоса. Умеют сочинять стихи все, до последнего батрака включительно. Об этом свидетельствуют наша классическая литература и конкурсы министерства двора.
Когда-нибудь, конечно, не раньше чем через десяток столетий, Бразильская академия издаст том произведений японских авторов первой половины XX века с раззолоченной под молитвенник обложкой, суперобложкой, футляром, двумя вступительными статьями и проникновенными комментариями. Если редактор книги – далекий потомок приведенной выше рио-де-жанейрской аспирантки – будет придерживаться фактических данных, то он напишет в предисловии следующее:
В эпоху «Десяти тысяч листьев» и во времена Басьо среди простых и безвестных рыбаков и возделывателей риса лишь изредка попадались поэты, но в тридцатых годах изумительного, перевернувшего всю историю человечества XX века в Японии, в результате дьявольски энергичной работы союза пуро-литераторов и сети литературных кружков, каждый третий рабочий и мелкий арендатор научились писать рассказы и стихи, беря материал из своей жизни, составлять лаконичные выразительные корреспонденции о забастовках и аграрных конфликтах, сочинять очень складно и зло летучки, наклеиваемые по ночам на стенах полицейских участков, на особняках директоров заводов и помещиков…
Рабочие и крестьянские литераторы не ограничились публикованием своих сочинений в рукописных журнальчиках, они посылали свои писания в центральные органы: Пуро-литературу и Литературную газету; там давались подробные критические обзоры продукции рукописных журнальчиков, причем не проводилось никакой разницы между произведениями признанных пуро-писателей-профессионалов и безвестных пролетариев-дилетантов.
Это массовое приобщение японского пролетариата к литературе, сопровождавшееся учащением забастовок на заводах и на рисовых полях, чрезвычайно тревожило тогдашнее правительство. Оно, ввиду стремительного обострения внутриполитического положения, стимулируемого экономическим кризисом и войной на материке, открыло серию репрессивных актов против пуро. Однако борьба не дала никакого эффекта, кроме роста расходов на содержание тюрем и премиальные полицейским. На место каждого убитого[164] или арестованного пуро-литератора становилось десять новых, прошедших учебу в литкружках и на курсах при филиалах. Пуро добились своей цели: пуро-литература стала неистребимой. Одной газете (в Кюсю), организовавшей новогодний конкурс на рассказы, пришлось объявить конкурс несостоявшимся, так как шестьдесят процентов присланных рукописей могли быть напечатаны только на русском языке.
Толстые журналы-ежемесячники, издаваемые издательствами-концернами, в связи с левением основного контингента читателей – интеллигенции – должны были печатать всё в больших дозах продукцию пуро-литераторов. Последние, не ощущая недостатка в темах и материале и совершенствуясь в литературной технике, всё более оттесняли эгобеллетристов и психографов на задний план в сфере ведущей литературы.
Затем редактор должен будет мимоходом указать на то, что против пуро попробовала выступить группа молодых мэтров и подмэтров под лозунгом искусства эро-гро-нон[165] (эротики-гротеска-нонсенса), идеологов золотой дансингхоллной молодежи и клерков, мечтающих о роскошной жизни; опубликовав несколько десятков новелл, гимназических упражнений под Морана и изобразив во всех позах времяпрепровождение киноактрис и кельнерш с токийскими денди, группа разбилась на мелкие группки с крикливыми названиями: «нонсенсисты», «неопсихологисты», «дугласисты» и т. д.
