из «Политической экономии» Михалевского[150], биографии классиков революции, лекции по международному положению.
Каждый номер Сэнки представлял собой карманную энциклопедию, справочник для агитаторов, вестник объявлений всеяпонского пролетарского движения с приложением литературной продукции еще не арестованных или только что выпущенных на поруки членов Ниппонской федерации пуро.
Натренированные репортажем, объездившие самолично бастующие заводы и деревни, которые требуют отмены земельных декретов, изданных еще при сьогуне Горохе, своими боками и глоткой участвовавшие в этих передрягах, в свободные часы, в антрактах между двумя срочными заданиями редакции или во время сидения в бесте[151] пуро-литераторы сочиняли повести и рассказы, писали наспех, испещряя фразы крестиками, впопыхах из-за недостатка времени, механически перенимая технику письма мэтров буржуазной высокой литературы, потому что некогда было думать о создании собственной поэтики, новой манеры изложения. Но эти писания сразу же очутились в плане ведущей литературы.
Крупнейшие буржуазные ежемесячники Кайдзо, Тюо корон и др. начинают отводить им места в отделах «сосаку», которые до этого времени были монополизированы психографическими и эгобеллетристическими комбинациями высоких мэтров. Это приглашение пуро на страницы буру-журналов, меценатство в отношении поднадзорной литературы было продиктовано законами коммерсиализма, издательской стратегией. Надо было закрепить за журналами читательские массы левого фланга и платонически сочувствующие левым контингенты квалифицированной интеллигенции.
Один из главных мэтров, Масамунэ[152], вернувшись в 1930 году из Европы, публично констатировал, что за время его отсутствия «новая литература, именуемая пуро-литературой, как передают, захватила Поднебесную, а литература, бывшая до сих пор, загнана в угол и еле дышит». С перепугу он немного преувеличил, но действительно пуро заняли почти половину мест в промпланах буржуазных книгоиздательств и в литературных отделах толстых ежемесячников. В стране, где прошел закон о смертной казни за исповедание «опасных идей», где за объективный реферат о Марксе студента исключают из университета, а за воротами его бьют коллеги из патриотического Общества семи жизней, где рабочие демонстрации разрешаются только при условии соблюдения нормы: один демонстрант – три полицейских, не считая пожарной команды в соседнем переулке, – в этой стране пуро стали претендовать на хэгэмо в литературе.
Чиновники министерства внутренних дел стали всё чаще и чаще во время бессонницы думать о законопроекте, который бы начинался с параграфа: «Запрещается писание и печатание художественной литературы вообще, за исключением только тех сочинений, где описываются подвиги самураев, преданность государю и утехи любви».
Утром эти мысли приходилось засовывать под подушку, потому что закон был сопряжен с кучей хлопот: перемена названия эры, восстановление токугавского декрета о закрытии страны, снос всех университетских зданий, сожжение книжных магазинов, закрытие парикмахерских и т. д.
Пуро вводят пуританскую дисциплину в своих рядах. На съезде союза пуро-литераторов была принята торжественная резолюция: «Повседневная жизнь членов союза должна протекать в чисто пролетарском окружении». Подальше от безалаберного, праздного, прокуренного быта литературных профессионалов, подальше от бульона, в котором копошится, пропитывая друг друга своим наваром, сотня авторов с лаврами, полученными по блату!
В среде пуро царят обычаи военного времени, друг с другом не миндальничают. За один миллиметр в сторону от основной политической линии – дисциплинарная головомойка. Токунага[153], получивший за роман «Улица без солнца» европейскую известность, трижды приговаривался к прекращению писания повестей, уже начавших печататься (повести: «Фашизм», «Фабрика, на которой нет рабочей организации» и «Гора Асо»).
Как всякое живое и трудное дело, не имеющее прецедентов, пуро-литература, отряд, пробивающий себе дорогу в будущее через страну, оккупированную сильным врагом, расставившим всюду волчьи ямы, пулеметы на крышах, по ночам руками полицейских снайперов снимающим лучших командиров, – испытала ряд внутренних кризисов, неоднократно меняла тактику, мучительно изворачиваясь от ударов, всё более повышая свою мобильность, боеспособность и уверенность в конечной победе.
В своих рядах приходилось бороться с чересчур осторожными, которые, чтобы закрепить легальность пуро-литературы, проповедовали тактику аполитичного культуртрегерства, приходилось одновременно одергивать чересчур пылких, которые стремились превратить пуро-литературу в открытый агитпроп революционного подполья, рискуя поставить удачно начатое и развиваемое наступление под фронтальный удар департамента полиции.
В Сэнки чисто литературный материал был на вторых ролях, литературная практика была откровенно подчинена организационным, агитационным, политико-просветительским задачам. Но движение развивалось, потребовалась дифференциация, и в 1930 году рядом с Сэнки возникает журнал НАПФ[154]. Сэнки становится официозом верховного штаба пуро-культурного фронта, НАПФ – журналом, посвященным с первой до последней страницы только литературе. НАПФ окончательно оформил физиономию пуро-литературы, заставив включить во все многотомные «Библиотеки японской литературы эпохи Мэйдзи, Тайсьо и Сьова»[155] выпускаемые буру-издательствами[156], все лучшие вещи пуро-писателей, заставив все крупнейшие буру-ежемесячники систематически помещать ради поддержания тиража статьи пуро-критиков, начинавшиеся и кончавшиеся цитатами из опасных мыслителей с берегов Москвы-реки. В журнале НАПФ учреждается специальный отдел под названием «Гэ-Пэ-У» – отдел беспощадных разоблачений быта мэтров и критиков высокой литературы и качества их продукции.
Одна из важнейших дат истории пуро – съезд членов союза пуро-литераторов в июле 1931 года. В воздухе уже пахло экстренными выпусками газет и гарью войны. Капитан Генерального штаба Накамура уже сыграл свою сараевскую роль в лесу около Таонаня; рельсы около Мукдена по ночам гудели от предчувствий, которые оправдаются через шестьдесят дней, внутри страны шел сплошной бенефис особого высшего сектора, на воротах тюрем в Итигая, Сугамо, Камэидо – всех тюрем – всюду висели аншлаги.
На этом съезде пуро подвели итог своих удач, аккуратно подсчитали промахи, срывы, разобрали друг друга по косточкам и торжественно постановили взять новый курс:
Не концентрировать отныне пуро-литературу в одном Токьо под носом главного штаба полиции. Распространить ее по всей Японии, покрыть карту страны красными флагами пуро-литературных баз.
До сих пор пуро-литература носила характер движения боевиков-одиночек, полиция могла в любое утро устроить облаву и разместить всё движение в двух просторных тюремных камерах, потратив не более получаса на разгром редакций Сэнки и НАПФ’а. Но попробуй полиция Империи, попробуй устроить «15 марта 1928 года», когда Союз пуро-писателей будет состоять из нескольких полков не только профессионалов писателей, но всех рабочих и мелкоарендаторских корреспондентов, а пуро-литературные кружки, сплошная красная сыпь по всему длинному телу империи, будут иметь в своих рядах несколько десятков тысяч боевых членов и будут выпускать несколько сотен гектографированных, стеклографированных, шапирографированных, литографированных, наконец, написанных просто от руки литературных журнальчиков!
Короче говоря, пуро, утверждая новый курс, решили, что стратегия Чингисхана лучше теорий «малой армии» Фуллера и Зольдана[157].
Наступление пуро было начато по всему культурфронту почти одновременно с началом операций на материке генерал-лейтенанта Ходзьо.
В октябре 1931 года была сформирована армия под именем «Федерации японской пролетарской культуры» (КОПФ)[158] в составе следующих дивизий – союзов пуро: писателей, театральных работников, художников, фотографов, киноработников, музыкантов, врачей,
