class="cite">
Прошла осень, пришел Новый год, но всё равно не было энергии, чтобы предпринять что-либо. Не появлялось никакого настроения выдумывать или писать что-либо, похожее на беллетристику.
Рассказ «Суеверие»
У меня голова совсем пустая. Из-за неприятностей, болезней, из-за кризиса в творчестве в течение двух-трех последних лет – у меня голова стала совсем пустой.
Рассказ «Разговор с М.»
Я гулял по каменным плитам около храма, я ездил в город, чтобы поправить свое расшатанное здоровье. Но по-прежнему у меня не было настроения браться за кисть. С лета я не написал ни одной страницы.
Рассказ «Конец года»
Срок представления рукописи для новогоднего номера журнала уже надвигался, а у меня не было ни малейшего настроения писать что-либо.
Оттуда же
11 декабря пополудни я получил заказное письмо с категорическим требованием прислать рукопись. Хотя я ожидал этого напоминания, но у меня закружилась голова, как будто перед припадком удушья.
Оттуда же
А на гаппьокаях стали понемногу возникать странные споры. Когда тамада гаппьокая мэтр Накамура объявляет название очередного произведения, подлежащего обсуждению, часть присутствующих выступает с заявлением, что данная вещь не является рассказом, не относится к беллетристике.
Ряд мэтров во главе с Кикути стали отрицать за исповедями Кассаи на тему «почему я не могу писать» право называться рассказами. Кассаи, протосковав несколько недель за письменным столом, вымучил наконец статью, в которой настаивает на том, что его рассказы являются рассказами.
Начались долгие ночные дискуссии: какие вещи могут называться романом или рассказом. Оказалось, что мэтры гораздо увереннее разбираются в правилах беби-гольфа и в теории маджана, чем в жанрах «высокой литературы».
Было очень трудно спорить, ибо только в Японии, где столкнулись и смешались в кучу три поэтики – традиционная японская, классическая китайская и западноевропейская – существует такая пестрая номенклатура жанров.
В оглавлениях сегодняшних японских журналов фигурируют следующие термины (как правило, заглавие каждого литературного произведения снабжается точным указанием, к какому жанру относится вещь):
Тьохэн-сьосэцу – роман.
Тюхэн-сьосэцу – повесть.
Тампэн-сьосэцу – рассказ, новелла.
Эти три категории сьосэцу (чистая беллетристика) идут в отделах «сосаку» – произведений «чистой литературы».
Сьохэн (дословный перевод: вещь в ладонь величиной) – маленькая новелла.
Тюканмоно (дословный перевод: промежуточная вещь) – помесь беллетристики с эссе.
Иомимоно (дословно: вещь для чтения, т. е. чтиво) – развлекательное чтение.
Затем идет группа терминов из семьи эссе:
Дзацубун (смешанное писание).
Дзуйхицу (вслед за кистью).
Кансо (изложение, впечатления и размышления).
Косьо (исследовательское эссе)[139].
Бесплодные поиски затерявшейся где-то пограничной линии чистой беллетристики продолжались недолго. Эту линию постановили считать утратившей свою силу. Один из первостатейных критиков-мэтров, Кавадзи[140], провозглашает: надо освободить эгобеллетристику от рамок романа – повести – рассказа, надо провести «эссеизацию беллетристики»; а мэтр Муро[141] аргументирует необходимость создания «беллетристики, которая не похожа на беллетристику».
И пошли дальше.
Журнал мэтра Кикути, стотысячнотиражная Литературная летопись, берет на себя миссию «эссеизации беллетристики» – ввода в обиход высокой литературы материала, до сих пор обитавшего в газетных хрониках, журнальных отделах смеси, в записных книжках литераторов и просто в ящиках их письменных столов. Восемьдесят процентов Летописи отводится:
1) литературному сырью – дневники, анекдоты, курьезные факты, рудименты новелл, сюжеты, сплетни, письма, наброски тем, шутки, и
2) эссе – воспоминания, фельетоны, черновые записи, рассуждения на любые темы: о кушаньях из бобов, половых извращениях, теории игры в теннис, психологии рыболовов, этикете на банкетах, каллиграфическом ремесле, привычках породистых псов, китайском фарфоре, случаях из жизни литераторов и т. д.
Та часть мэтров, которая обзавелась мануфактурными предприятиями, стала продуцировать бульварные романы и детективные повести для чтивных журналов.
Произведения «чистой литературы» пишутся только для гамбургского счета, только для того, чтобы поддерживать квалификацию члена касты мэтров.
Внутри касты уже начинался разброд, Бунсидо расползалось по швам. 1930 год был годом происшествий на улице литераторов. Три мэтра убежали из Токьо в горы и постриглись в монахи. В годовых обзорах литературы была зафиксирована драка двух мэтров: Кикути, обидевшись на Хироцу за то, что тот изобразил его в неприглядной позе в одном рассказе, вцепился в разоблачителя в присутствии публики. Начались скандальные истории с присвоением чужих рукописей. Репортеры по госсипу ночуют у телефонов. Литературная летопись объявляет гаппьокай журнала Синтьо узурпаторским учреждением. Литературные юноши, вместо того чтобы идти в передние к мэтрам, собираются в маленькие группки, издают в складчину тоненькие журналы с пасквилями на преждеродившихся.
Конкуренты
Именитый клан распадался, жанры высокой литературы теряли свои контуры, но еще упорно сохранялся демаркационный забор между высокой и низкой литературами. Мэтры хотят удержать за собой право представлять ведущую литературу и одновременно утвердиться на рынке развлекательного чтива.
Но здесь и там – опасные конкуренты.
Право представлять ведущую литературу у мэтров начинают оспаривать так называемые пуро[142]. Конкуренты по метрополии.
А на колониальном рынке чтива крепким фронтом выступила «низкая литература», которая, выдвинув на места лидеров десяток квалифицированных беллетристов, официально назвала себя «массовой». В названии заключался лозунг миллионнотиражных чтивных ежемесячников, в которых обосновалась «низкая литература» со своими самураями и героическими патриотами: не для отборного круга читателей с интеллигентским цензом, а для всех без разбора, кто проходит мимо книжных лавок, набивает трамы в часы пик, квартал кинотеатров в парке Асакуса, партеры и галерки театров кабуки, кто имеет в карманах брюк или в рукавах кимоно двадцать копеек за номер журнала.
Пуро
В пять часов утра 15 марта 1928 года в Токьо, Осака, Кьото, Кобэ, на всем протяжении архипелага, в тридцати четырех провинциях империи, с первым фабричным гудком начальник департамента полицейской охраны министерства внутренних дел Ямаока, встав в позу Карла IX – истребителя гугенотов – подал знак рукой. Батальоны полицейских начали стучаться в ставни отмеченных домов с криками «телеграмма, телеграмма», «добрый день, откройте»[143]. Через несколько часов начальник японской охраны «особого высшего сектора» Кокицу, один из главных режиссеров облавы, рапортовал министру внутренних дел о взятии в плен тысячи трехсот коммунистов и об истреблении красной крамолы одним ударом по всей стране. В течение двадцати трех лет после адмирала Того, прибывшего для доклада о Цусиме, в Японии не было такой торжественной мины, как у Кокицу в это утро.
Полицейский триумф длился девять дней.
Десятый день вдруг испортил всё впечатление.
Ровно на десятый день, 25 марта, было объявлено о возникновении Ниппонской федерации
