издательского мира» – прибирают мэтров к своим рукам в стремительном темпе.
Флаг «свободного искусства», воспринятый японскими мэтрами от китайских отшельников эпохи Шести династий[135] поэтов, которые, построив кельи в горах, торжественно нищенствовали, писали стихи друг другу и плевали на посланцев от двора, флаг, несколько десятков лет колыхавшийся над высокой литературой, под всхлипывания Сато и Хироцу начинает медленно опускаться.
Писательский коммерсиализм
Коммерсиализм оказался инфекцией, распространяющейся с быстротой испанки. От последней японцы спасаются при помощи маленьких масок, закрывающих нос и рот. Но у мэтров против коммерсиализма не нашлось ничего, кроме явно негодных рецептов Сато.
Журнал Литературная летопись, издаваемый группой мэтров во главе с Кикути, вдруг загорелся желанием взять рекорд по тиражу. И вот в каждом номере редакция начинает печатать сводки о росте тиража, похожие на отчеты об олимпиаде и на бюллетени рисовой биржи в Кабутомати. В конце концов удалось добиться рекордной для «чистолитературного» ежемесячника цифры – 150 000 номеров. К рекордному финишу журнал пришел непохожим на того, кто стартовал. В отделе статей вместо рассуждений на литературные темы стали фигурировать статьи: «Секрет достижения успеха в деле издания журналов», вместо виньеток в начале и конце статей – стали печататься советы читателям от имени мэтров покупать препарат от перхоти «Сумадорэ», жидкую помаду «Битаору», сакэ марки «Хризантема», возбуждающее средство «Урос» и превентивные изделия из рыбьего желчного пузыря. При редакции создается специальное рекламно-комиссионерское бюро для популяризации интимных достижений цивилизации.
Строгий официоз высокой литературы Синтьо начинает анонсировать сборник фельетонов своего редактора в стиле «чикагская реклама плюс средневековая самурайская риторика»:
Выходит в свет необычайная в литературном мире, радующая дух книга!
Поистине, личность и писания Накамура можно уподобить стремительному потоку, изо всей силы ударяющемуся об испещренные скалы в разгар осени, в пору могучих ветров!
Когда г. Накамура, восстав, гневно вещает, толпы пигмеев, побледнев, ежатся от ужаса! Это зрелище – одно из приятнейших за последнее время в литературе! Не было книги, которая так за последнее время захватывала бы дух! Эта книга – «Литературное эссе»! Мы предлагаем всем эту книгу! Цена одна иена двадцать сэн. За пересылку восемь сэн.
И кто-то уже заговорил на подмостках прессы о том, что писательство является одной из отраслей коммерции, и мэтры промолчали в знак согласия. На вопрос репортера журнала: «Почему вы стали литератором?» – один из старших мэтров, Масамунэ, прямо глядя в глаза, ответил: «У меня было слабое здоровье. Мне было не под силу таскать за собой повозку. Поэтому я и решил избрать профессию изготовителя рукописей. Только поэтому».
Следуя старой традиции китайских литераторов, японские писатели любили называть свои дома, вернее кабинеты – «хижинами» (кэн), «кельями» (ан), «вышками» (ро), «часовнями» (до) и «павильонами» (тэй), прикрепляя к ним выспренные эпитеты. Название кабинета служило прозвищем писателя. Например, критик начальной поры мэйдзийской литературы Миядзаки именовал себя Хозяином Вышки Восьми Сторон, критик и переводчик Утида – Хозяином Кельи Глупости, мэтр Акутакава – Хозяином Часовни Чистой Реки, мэтр Сатоми – Хозяином Павильона Ясного Опьянения и т. д.
Как-то раз вечером критики и мэтры, собравшись на очередной гаппьокай журнала Синтьо, стали говорить на самую актуальную тему – о том, что писание литературных произведений, бывшее до сих пор домашним, кабинетным кустарничеством, на глазах у всех приобретает формы мануфактурного производства. Критик из левого лагеря Кацумото[136] констатировал, что ряд крупных мэтров превратили свои кабинеты в офисы мануфактур. Кацумото имел в виду мэтров Кикути, Кумэ и других, которые завели большой штат литературных рабочих из голодающих студентов-филологов. Эти рабочие литературных мануфактур, созданных на месте бывших часовен, келий и павильонов, за грошовую зарплату (иена за двести клеток) составляют конспекты прочитанных европейских романов, главным образом бульварных авторов, и пишут сводки сюжетов. Глава офиса либо сам обрабатывает сырье, либо поручает старшим рабочим писать черновики чтивных романов и рассказов. Вся продукция офиса идет под именем хозяина предприятия. Вскоре организация труда усложняется: одни рабочие специализируются на чтении и конспектировании иностранных авторов, другие репортерским путем собирают различные факты, которые могут быть использованы, третьи сидят на выдумывании тем и сюжетов, четвертые пишут черновики для мэтра.
Из статьи критика Оя «Спекулятивный характер литературы»[137]:
Для того чтобы стать писателем, не надо никакого капитала. Для того чтобы стать художником, нужно сделать порядочные расходы – купить краски и пр. Для написания романа требуется перо, чернила и бумага в клетку. Для того чтобы перелететь через Тихий океан, нужно иметь не менее 30 000 или 50 000 энов. Неудача в литературе не угрожает жизни. А если будет успех? Некий автор купил коттедж в Камакуре, принадлежавший бывшему премьер-министру Хамагути, другой приобрел за 10 000 энов авто, третий разгуливает по морю на купленной яхте, четвертый тратит ежемесячно тысячи энов в кафе…
Начало распада
Литературным событием этого года в Майане
является исповедь в шестнадцать тысяч девятьсот страниц,
написанная Ручко, под заглавием «Почему я не могу писать».
Maurois. Voyage au pays des Articoles[138]
В то время как стенографировали разговоры о коммерсиализме в литературе, а Кикути и его друзья, осыпаемые конфетти из энов, играли в маджан, соблазняли кельнерш в кафе на Гиндзе, курсировали в Одавару, приценивались к виллам и новым маркам «шевроле» – в это время мэтр Кассаи, тот, кого называли японским Бальзаком, начинал задыхаться. Через несколько лет он умер от чрезмерного употребления рисовой водки. На камне, под которым зарыли урну с пеплом, написали посмертное имя, которое наспех придумали буддийские монахи. Но в историю литературы этот могильный камень войдет в качестве заставки, открывающей собой главу о начале распада высокой, чистой литературы.
Кассаи выдохся первым из всех мэтров эгобеллетристики и комнатной психографии, он был олицетворением высокой литературы.
Выпустив несколько сборников новелл, Кассаи заметил, что больше писать не о чем. О том, как он пьет сакэ – уже написал; о ссорах с женой и ее родителями – тоже, о писателях, живущих в трех домах напротив через улицу и по обеим сторонам, – тоже. Больше не о чем. Но затем Кассаи нашел выход. Он стал писать о том, как он не может писать. Он становится специалистом по описанию писательской импотенции.
Сборники его рассказов «С ребенком», «Молодые побеги» состоят из похожих друг на друга новелл на одну тему: автор сидит у стола или гуляет и не может ничего написать, несмотря на строгие напоминания из издательства. Варьируются только описания погоды и детали мучений – тема остается неизменной. Вот типичные фразы из его рассказов:
