Заклинания, дававшие результаты в течение многих веков, вдруг перестали действовать. Утвердившись всюду, демоны открыли шествие тревожных событий: экономическая депрессия, рисовые бунты, проникновение опасных идей с того берега Японского моря, восстания в Корее, крахи предприятий, раздувшихся во время войны, сибирская экспедиция, сильно подмочившая репутацию многих полков, отстранение императора, впавшего в детство, и т. д. – см. хронологическую таблицу с 1918 года.
Если бы дело происходило в XVIII или XIX веке, эры менялись бы каждую неделю. Если сделать статистический подсчет слов в газетах, первое место по частоте употребления с злополучного года займет слово фуан[126] – тревога, беспокойство.
Тревога охватила всю страну от Курильских островов до Формозы.
За исключением только небольшого квартала в городе Токьо. Вотчина мэтров продолжала жить по-прежнему, редакционные мальчики развозили на велосипедах заказы на рукописи, мэтры ходили друг к другу в гости, разводили хризантемы и смотрели на газеты как на отчеты астрономического общества.
Анахроническое благополучие мэтров выдержало даже такой искус, как Великое землетрясение 1923 года, опустошившее пять провинций, начиная с токийской префектуры, сила удара которого была равна удачному набегу на столицу американской эскадрильи бомбардировщиков. Мэтры отделались простым испугом. Когда журналы возобновили выход, мэтры начали наперебой помещать эссе и дневники о своих переживаниях в течение трех сентябрьских дней. Ни строчки о помощи жертвам катастрофы, ни слова протеста против массовых самосудов над корейцами, которых, поймав на улице, заставляли произносить слова сэнсэй (преждеродившийся) и какикукэко (часть алфавита)[127] и за неуменье обращаться с фрикативными и смычными согласными превращали в кучу мяса. Ни одного иероглифа о смерти всех политических в камэидоской тюрьме. Мэтры писали только о себе, о том, как их спасли музы-хранительницы.
Я легко отделался от землетрясения. Когда стало трясти, я моментально выскочил в садик перед моим домом. Когда прошли первые толчки, я пошел проведать своих родственников в квартале Нихонбаси. На обратном пути я пошел к мосту Бансэй, но увидел черные облака дыма. Повернул обратно и увидел, что улица сзади универмага Мицукоси была в огне. На севере горел квартал Канда. Только между Канда и Маруноути был виден просвет синего неба. Я побежал в этом направлении (Кикути).
Когда вдруг загрохотала земля и начались толчки, я, находившийся в нижнем этаже, с быстротой зайца взбежал наверх. Не знаю, сколько прошло минут. Я изо всех сил поддерживал столб в стене и угол комода.
<…> Как только толчки ослабели, я быстро выскочил на улицу и добежал до перекрестка. Там уже несметная толпа, жители этого района, собрались в кучу, как мухи (Уно Кодзи).
…Я писал от нечего делать письмо. Вдруг раздался зловещий гул и начало трясти землю. Дом заскрипел. Я подумал, что скоро пройдет, но толчки росли. Дверь между кабинетом и гостиной обрушилась на меня. Тогда я без промедления выскочил на улицу. Прошло всего около одной минуты после первого толчка. В этом районе я был первым человеком, выскочившим наружу (Кумэ).
А мэтр Сатоми публикует торжественную статью под заглавием «Яшма в целости!» со следующими абзацами:
Говорят, что в пяти восточных провинциях было великое землетрясение, которое уничтожило всё. Говорят, что будут восстанавливать разрушенное. Но я глубоко уверен в одном. В искусстве не появилось ни одной трещинки, даже такой, которая чуть заметна глазу.
Политические руководители испытают кое-какие затруднения, желая восстановить равновесие в сердцах людей. Финансовый хаос после катастрофы станет мучить торговопромышленников. Развороченные поля принесут горе крестьянам. Но люди искусства – ничего не лишились. Может быть, некоторые из них потеряли жилье, родных, кисти и тушницы, музыкальные инструменты, но коль скоро они сохранили жизнь, их дух торжественно существует в этом мире!
Эта статья представляла собой успокоительное обращение высокой литературы к читательскому населению.
Мэтр Акутакава на вопрос журнала о влиянии катастрофы на литературу ответил:
Если даже Токьо и восстановится после катастрофы, он долгое время будет представлять собой убийственное зрелище. Поэтому мы, писатели, вряд ли сможем интересоваться внешним миром, как было до сих пор. Мы начнем искать что-нибудь интересное в самих себе.
Но дело не обошлось без травмы. Бег по качающемуся переулку сквозь дымовую завесу оставил след в душе мэтра Кикути. Он написал:
Во время этой катастрофы я понял, что необходимо человеку.
Из магазинов остались только те, которые торгуют самыми нужными предметами для человека: продовольственные магазины.
Галантерейные, антикварные магазины, фотографии обречены на гибель. В магазине музыкальных инструментов, что около моего дома, торгуют бобовым соусом. Бедное искусство!
Очень неприятно убеждаться в том, что, когда речь идет о настоящей, освобожденной от всяких одежд жизни, искусство совершенно бесполезно.
Самым крупным последствием катастрофы для нас является то, что мы потеряли веру в нужность нашей работы.
В результате землетрясения неминуемо оскудение литературы. Одной из причин этого будет утрата веры в литературу со стороны писателей.
Сократится спрос на литературу. Книжные магазины после катастрофы были закрыты долгое время. Сократится работа типографий, уменьшится число журналов.
Можно сказать: в количественном отношении – золотой век литературы кончился…
Прорицания Кикути не оправдались. Яшма мэтров не потускнела, наоборот, вскоре приобрела золотой блеск. Но через несколько лет все вспомнят трагическое признание одного из заправил высокой литературы об утрате веры в свои писания.
Золотая лихорадка
Пирамиды из обуглившихся трупов были убраны, трамваи и бусы забегали по неузнаваемым улицам, зажглись фонари на деревянных бараках с надписью «Кафе». Сытые и успокоившиеся токийцы почувствовали острый голод. Великий пожар истребил центральную библиотеку императорского университета и квартал Канда – квартал книжных магазинов.
Токийцев охватила та же тоска, которую некогда испытывали александрийцы. Миллионы томов превратились в серую пыль, несколько десятков тысяч названий исчезло с лица земли, не осталось ни одного экземпляра. Все уцелевшие книги, начиная с творений мэтров и кончая руководствами по выделке вееров, превратились в уникумы. Вместо «эта книга разошлась» стали говорить «эта книга сгорела». Перед издателями лежала столица – восьмой город в мире – с пустыми книжными шкафами. Издатели начинают облаву на рукописи. Из окон уцелевших бильдингов на мэтров обрушивается ливень из энов. Открывается подлинный – не метафорический – золотой век литературы.
Литературный мир достиг высшей точки расцвета… Те, кому повезло, изнемогают от богатства и славы, такие богатство и слава не снятся даже рядовым директорам торговопромышленных компаний. Банкиры, служащие фирм, чиновники, военные – все с широко раскрытыми глазами взирают на взлет литераторов (публицист-историк Сираянаги)[128].
