Социальное положение литераторов стремительно улучшилось. Они, которые, получая жалкие гонорары, голодали и ютились в захудалых кварталах, вдруг стали теми, кто на такси мчится в квартал гейш. Среди литераторов появились такие, которые по сумме месячного забора в рыбных лавках не уступают даже министрам (критик Оя).
Первое поколение мэтров высокой литературы до того момента, пока не определилась их аудитория и не утвердились тиражи ежемесячников, имело весьма скудную закуску к рису.
Мэтр 90-х годов Сайто Рьокуйо[129] жаловался на отставание гонорара от прожиточного минимума: «Пишешь одной кисточкой, а ешь двумя палочками; борьба неравная!» Один из родоначальников новой литературы Одзаки, несмотря на всеяпонскую славу, всю жизнь ютился в наемных квартирках, до конца жизни мечтал о собственном домике под Токьо.
Благосостояние мэтров начинает расти со второго десятилетия XX века. Гонорар за десять лет возрастает, по свидетельству одного мэтра, в сорок раз; по подсчету журнала Синтьо, после мировой войны двадцать три писателя стали владельцами домов и вилл.
Гонорар в Японии исчисляется по разграфленным страницам, имеющим четыреста клеточек для букв. Клетчатая бумага для рукописей продается в готовом виде. Ошибочно думать, что каждая клетка предназначена для иероглифа – японцы пишут иероглифами и силлабическими буквами, и поэтому, например, слово «съел» занимает целых девять клеток: та-бэ-тэ-си-ма-и-ма-си-та или «наверное, пошел», и-цу-тэ-си-ма-цу-та-но-ка-мо-си-рэ-на-и – четырнадцать клеток (см. с. 75).
Эти примеры написаны с употреблением так называемых этикетных глагольных наращений, многоэтажно-вежливых оборотов, очень удобных в гонорарном смысле[130]. Можно к каждому глаголу привинтить этикетный хвостик – масу или аримасу или годзаимасу, которые так же непереводимы, как твердый знак. Разница между дооктябрьским русским языком и этикетным японским в том, что японцы могут употреблять в конце глагола от двух до десяти твердых знаков, оплачиваемых кассирами.
После мировой войны, когда японский эн равнялся полноценному золотому рублю, средний журнальный гонорар мэтров установился в размере десяти энов за четыреста клеток. При сравнительном подсчете японского и русского текста выходило, что за сорок тысяч печатных знаков японский мэтр получал шестьсот шестьдесят золотых рублей.
Одзаки Койо в конце XIX века писал со скоростью улитки: заполнял 200 клеток в течение пяти суток. В 20-х годах XX века мэтры стали ухитряться писать по двадцать-тридцать страниц в день, т. е. от 8 000 до 12 000 клеток – в двести раз быстрее Одзаки. По показаниям газетных ежегодников, мэтры в среднем публикуют по два рассказа (каждый рассказ в среднем – 20 000 клеток), не считая эссе, критических статей, козери и длинных романов, идущих в газетах.
На десяти энах за четыреста клеток, т. е. на трехстах тридцати долларах за печатный лист, дело не остановилось.
После землетрясения, стершего с лица земли массу мелких книжных предприятий, начинается концентрация издательской промышленности. Несколько послекатастрофных лет вошли в экономическую историю страны под заголовком «эпоха промышленного переворота в издательском деле Японии», а в историю литературы под названием: «эпоха литературного просперити» (бунун-рюсэй)[131].
На смену книжным мануфактурам выступают издательские гиганты типа американского Куртиса, Мак-Миллена, Макгроу-Хилл.
Американизуется не только масштаб издательских предприятий, но и продукция. Американизованные издательства приступают к выпуску четверть- и полумиллионотиражных толстых ежемесячников «magasine’ов», вернее, универмагов чтива, братьев и сестер заокеанских The Saturday Evening Post и The Ladies Home Journal. В мужском ежемесячнике за полтинник каждый может обойти все отделы: политические фельетоны, беседы с министрами, научные статьи, анекдоты, госсипу о политиках, промышленниках, актерах и профессорах, детективные рассказы, «коданы» – стенографированные сочинения профессиональных рассказчиков самурайских авантюр, произведения представителей «вульгарной литературы» и, наконец, маленькая зала в углу номера – сосаку высоких мэтров. В женских «магазинах» – статьи о моде, медицинские замечания, консультация по гастрономии, исповеди актрис и великосветских дам, анкеты на сексуальные и семейно-бытовые темы и два литературных отдела: высокой и «литературы плебса».
Один из крупнейших ежемесячников называется Кинг[132] (по-английски – король), другой очень откровенно назван в честь своих читателей: Хэйбон[133] – «Посредственность».
Журналы-универмаги с американской быстротой и бесцеремонностью разрешают проблему: заставить гордых мэтров «высокой» аккуратно поставлять не только сосаку, но и «вульгарные» произведения. Заставить важных павлинов нести куриные яйца для омлетов.
Универмаги начинают быстро гнать вверх гонорарный тариф. Доходит наконец до тридцати энов за четыреста клеточек, т. е. до двух тысяч золотых энов за сорок тысяч печатных знаков – пять золотых копеек за букву, включая твердые знаки!
Среди мэтров возникает паника. Блюститель традиций касты мэтров – Сато – публикует статью «Обсуждаю жизнь писателей», где заявляет: «Я не требую бедности от мэтров, я только хочу обратить внимание литераторов на то, что они превращаются в псов коммерсиализма, проникаются психологией азартников…»
Неподкупный мэтр во имя кастового престижа преждеродившихся предлагает своим коллегам не писать больше тридцати страниц в месяц, т. е. полутора печатных листов в месяц, не зарабатывать больше тысячи энов в месяц.
Поздно! Тридцатиэновая приманка уже действовала, у дверей редакций универмагов происходила свалка. Еще вчера медлительные и чинные мэтры, пихая друг друга, совали редакционным секретарям свои рукописи.
Уже король чтивной промышленности Японии, издатель трех многотиражных ежемесячников, книжный Форд – Нома[134] – откровенно третирует мэтров и говорит с ними как с поставщиками рыбы и зелени. Нома дает мэтрам заказы на чтивные вещи, предназначенные для купцов, едущих в экспрессах Токьо – Осака, провинциальных полицейских, парикмахеров, гейш, домохозяек из мещанских кварталов и кельнерш. Нома идет дальше – предлагает мэтрам переделывать сосаку, т. е. устанавливает контроль и художественную цензуру над продукцией представителей высокой литературы.
В январе 1928 года мэтр Хироцу выступает с протестом:
И вот эти журналы, проникшись духом предпринимательского журнализма, стали уже посягать на свободу выбора писателями литературного материала. Дело дошло уже до этого. «Вот этот материал оформите таким образом. На столько-то страниц» – вот формула заказа, которая начинает устанавливаться. Недалек момент, когда начнут заказывать так: «Материал дадим мы, напишите вот так». С точки зрения писателей, вышедших в литературу десять или двадцать лет назад, такая постановка вопроса кажется беззаконием со стороны журналов. Когда мы начали писательскую карьеру, заказы от журналов получались в такой форме: «Любой материал, любым способом, как хотите, по вашему усмотрению. Пишите как хотите. Число страниц такое-то, но это только наше пожелание, а вы можете написать длиннее или короче».
Хироцу констатирует:
Жизнь литераторов, считавшихся каким-то привилегированным сословием, теперь закачалась на волнах жизни. Профессия писателя стала такой же страдной, как и все другие!
Нома и его три конкурента – их вместе журнальные репортеры называют «Четырьмя королями неба
