он. А потом: – И отращивай волосы. – И наконец: – Пообещай мне, что будешь хорошо себя вести. Пообещай папе». Жена судьи Анна-Мария, которая прислушивалась к разговору с некоторым беспокойством, попросила передать ей трубку. «Что-то случилось? Ты какой-то странный…» – «Все плохо, – ответил ей Антонино. – Очень плохо», но больше ничего не объяснил. А теперь он безумствует на пляже «Иль Габбиано».
Потемнев лицом, но убедившись, что в белом пакете только мусор, Скопеллити собрал свои вещи, свернул подстилку, надел джинсы и рубашку ярко-розового цвета. Соседи по пляжу все еще переглядываются и пересмеиваются, пока судья закрывает зонтик, берет его под мышку и взбирается по шаткой лестнице, ведущей к дороге. Здесь на него наконец-то никто не смотрит, судья кладет вещи в багажник, садится в машину и направляется домой. Августовское солнце играет злые шутки.
А вот страх совершенно серьезен. Он поднимается, как прилив, затапливает мозг темной, едкой жидкостью. Поглощает клетки, точит лимфоузлы, треплет приютившего его человека, нейтрализуя его. Питается минутами счастья – например, проведенными на пляже в плавках и тапках.
Но страх не обжора. Он знает, что делать. Знает, как побеждать противников, которые сильнее него, позволяет глумиться над собой, ждет, чтобы смельчаки, гордые победой, принялись разгуливать повсюду, забыв об осторожности, а потом рубит по ногам. Так поступает страх, когда видит, что его побеждают, – притворяется мертвым. Лежит на земле, точно труп. А потом, во время бурного празднования собственной смерти, молча достает заточенный ножичек и – вжик! – вонзает его прямо в ахиллесову пяту.
Страх неуловимый. Подлый по природе. Он знает тысячу способов маскировки: радость, дерзость, эксцентричность, позерство. И в маскировке никто его не видит.
Трассу 18, соединяющую Реджо-Калабрию с Неаполем, называют здесь национальной. Чтобы добраться до нее, судье Скопеллити нужно проехать по узкой дороге на высоте Феррито – окраины города Вилла Сан-Джованни, по ней он едет всякий раз, возвращаясь с моря. По этой дорожке местные объезжают пробки, судья так ездит уже много лет. И он не имеет ни малейшего намерения менять свои привычки, несмотря на натянутые нервы, несмотря на меры предосторожности, которые в последнее время многие советуют ему предпринять. В конце концов, здесь, как судья часто повторяет своим знакомым, он чувствует себя в полной безопасности – как в железной бочке.
Правда в том, что он и сам не верит своим словам, иначе не подпрыгивал бы, как пружина, при виде пакета с мусором, оставленного на камнях. Не ездил зигзагом, будто пьяный. Много чего еще не делал бы. Он не верит своим словам, но ему плевать. Он должен чувствовать себя в полной безопасности. Так должно быть. Честный человек не должен бояться из-за того, что его попросили выступить на стороне обвинения. Поэтому он и отказывается ездить с эскортом. Тонированные стекла, бронированные автомобили, агенты в бронежилетах, сопровождающие его повсюду… «Это символ статуса. Я этого не хочу», – сказал он своему римскому коллеге.
Направляясь к дому своих пожилых родителей, он ставит кассету Орнеллы Ванони. Начинает напевать, пытается заставить себя расслабиться, стряхнуть нервное напряжение, охватившее его на пляже. Хватит уже повсюду видеть призраков. Или уж попросить об эскорте. Либо одно, либо другое.
Ты веришь в призраков, Нино?
В призраков он верит. Но верит также, что жить в страхе – это признать поражение, а поражение одного – всегда победа другого, правда?
А значит, с сегодняшнего дня хватит паранойи. Солнце Калабрии целует его в лоб, пока он в рубашке земляничного цвета, расстегнутой на груди, напевает песни Ванони. В такой день трудно верить в существование призраков.
И все же они существуют. Они подстерегают его у маленького кладбища в Каннителло. Увидев BMW, призраки заводят мотоцикл и следуют за ним. Но на этот раз судья не мечется из стороны в сторону, не едет зигзагами, как пьяный. Он едет прямо. Надоело ему бояться призраков.
Автомобиль въезжает в туннель, мотоцикл тоже. На повороте мотоцикл начинает обгонять автомобиль. От первого выстрела разлетается стекло, голова судьи дергается. Это обрез, заряженный картечью. Скопеллити уже мертв. Второй выстрел не нужен. Но в таких вопросах не помешает дотошность. Она будет кстати, если имеешь дело с сицилийскими кузенами. С «дядей» Тото.
Раздается второй выстрел, разрывающий барабанные перепонки. Но Антонино его не слышит. По крайней мере, в этом ему повезло. Автомобиль проезжает еще метров двадцать и сносит деревянное ограждение, вырвав с корнем два цементных столбика. А потом срывается с обрыва, сминая сухой терновник и виноградные ряды.
Автомобиль действительно стал железной бочкой: чтобы достать труп судьи, спасателям пришлось разрезать его на две части. Никаких других «железных бочек» в здешних краях нет. Так что все, кроме судьи Скопеллити, давно уже не верят в безопасность.
65. Суперштука
Палермо, 1991 год
Mala tempora currunt[92] для Коротышки. Он хоть и не учил латынь в школе, но прекрасно знает это выражение. Он не большой ученый, но в житейских вопросах разбирается отменно и умеет делать выводы. А значит, понимает, что по Макси дело приняло нехороший оборот.
Новости из Рима поступают пренеприятные. Похоже, что по поводу ухода судьи Карневале решение уже принято. Карневале попытался вернуться к рассмотрению Макси-процесса в кассационном суде. Когда председатель кассационного суда Антонио Бранкаччо зашел напомнить, что время уходит и нельзя рисковать срывом процесса, что если его заместитель Молинари уйдет на пенсию, то придется начинать все сначала и тогда мафиози освободят по истечении установленных законом сроков, Карневале постарался развеять его опасения. Беспокоиться не о чем. Молинари человек ответственный, он сделает все, что нужно, и своевременно.
– Да, но адвокаты, конечно же, выдвинут какие-нибудь возражения, чтобы затянуть дело и добиться освобождения.
– Не будет такого. Я их знаю, этих адвокатов. Можно не беспокоиться.
Но Бранкаччо не успокоился, он так и насел на Карневале, даже вызвал его к себе на разговор, а потом еще повторил содержание разговора в официальном письме. Вот так – чтобы оставить следы. В общем, он оказал на судью нешуточное давление. Так что Карневале подумал, что, может, лучше вернуться на исходную позицию и самому заняться Макси. Но решил, что, с одной стороны, это показалось бы проявлением неуважения к коллеге Молинари – забрав у него дело, которое сам ему и вручил, он будто обвинит того в некомпетентности, – а с другой стороны, вокруг него самого снова поднимется буря, он окажется в центре шторма из полемики и обвинений. И Карневале сдался. Председателем суда третьей и последней инстанции по Макси-процессу будет
