Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

Обычно в произведениях, где используется первая ипостась, почти или полностью отсутствуют упоминания территорий вне города. Город самодостаточен, в нем бурлит жизнь, обосновывающая себя. Мегаполисы такого киберпанка сосредотачивают в себе колоссальные производственные мощности, материальную аватару экономического, чья живительная сила – покупатели и товары – находится уже не за ее границами, требуя вести торговлю, а внутри, приводя к форме изоляционизма и автаркии. При близком рассмотрении эта ипостась предстанет мегаполисом-крепостью, испещренной лабиринтами переулков и улиц, элиминирующих естественную природу за черту города. Она отторгает все внешнее, даже свет звезд и солнца скрывает за поволокой тумана и дыма.

Стоит отметить, что прототипы обсуждаемой модели имеют глубокую привязку к образам регионов, прошедших стремительный индустриальный подъем, который осуществлялся параллельно со смещением с культурной авансцены сферы религиозного политическим. Речь идет о США начала XX в. и о странах Азии, вышедших на глобально значимые позиции в общемировом капиталистическом рынке. Для стран Азии описанный сдвиг прошел особенно гладко благодаря местным особенностям конфессий, часто происходивших из высших сословий и носивших откровенную социально-практическую ориентацию. В русле воображаемого киберпанка тенденция перестановки смыслообразующей сферы общественной жизни двинулась дальше. Лежащий в основании фаусин сопротивляется фиксации и поддержанию на себе чего-либо статичного или централизованного, вторя динамичному, стихийному, распадающемуся и склонному к диффузии. Фаусин плавуч, он непостоянен с единственной постоянной чертой – склонностью к изменчивости. Сравнительно устойчиво на нем себя показывает сфера, ориентированная на разнообразие и множественность. То есть отрасль, совпадающая с конструкцией, на которой пытается закрепиться и из-за структурной близости с которой форсирует свои мощности. Так киберпанк показывает постепенное присвоение доминирующего статуса сферой экономического, где ядро – это принципы производства желаний, то есть спроса, и производства товаров, то есть предложения. Причем в первую очередь речь идет об инверсированном создании предложения, предшествующего спросу. Так как само наличие продукта манифестирует желание, исходящее не столько из людей, сколько из геавтономии среды и оперируемых ей чистых данных, допускающих комбинаторику с окрасом желанного. Формально, мишень экономического – конструкт личности без универсального наполнения. Доминация экономического выражается в традиционном для жанра господстве корпораций. Например, их японского типа – дзайбацу, демонстрирующей экономический эквивалент религиозной и секулярной политической передачи власти при монархии или диктатуре. В первом случае этот эквивалент – внутрисемейное наследование руководством компанией, во втором случае – бессменный и мнимо вечный лидер, чья биография сливается с занимаемым постом, что гарантирует появление в биографии примеси трансцендентных категорий.

Присутствие таких корпораций в произведениях обыкновенно показывает их примат над любыми стандартными политическими силами, чьи интересы они могут не разделять, ведя дела. Случается, мы видим аналог корпораций, производящих продукт, – НИИ под покровительством частей основных политических сил. Иногда акцент в повествовании делается на преступных организациях, занятых борьбой за долю черного рынка. Эти ситуационные повествовательные оптики скорее репрезентируют судьбу альтернатив на поле игры за власть и выделяют ракурсы в масштабах мегаполиса, с которых к нему можно подступиться, нежели отклоняются от модели с доминантой экономических интересов. В коллизиях «Акиры» подобие НИИ терпит крах, пытаясь подчинить индивидуальность, а не сконструировать ее, направляя и рассеивая, что, вероятно, удалось бы индустрии развлечений и рынку. При этом экспозиция в городе выводит перед нами торговый комплекс, по краям которого разбросаны трущобы, где нет никакой абсолютной власти. А само руководство города обитает где-то на периферии. В аниме «Метрополис» (2001) тоталитарный политический проект претендует на место «разума» и «сердца» города, но в финале разрушается после провальной попытки приспособить прорвавшуюся индивидуальность киборга к собственной стабильности, к стабильности длящейся через преемника власти. С оглядкой на основной массив проектов господства в городе киберпанка можно сказать, что уцелевают лишь те авантюры, которые наращивают мощь, выдержанную в тональности динамичного мира, подбрасывающего потребляющим жителям что-то новое. Экономика имеет предпосылки для оперирования дестабилизирующими переменными вроде беспорядков, банд, социального неравенства и разобщенности любого рода. Ведь она не преследует цель выстроить универсальный облик человека. Ей нужна не полнота, а нехватка.

Замена политического экономическим сопровождается изменением сути выстроенной аналогии с крепостью или замком. Как я написал ранее, кафкианский Замок описывал сюрреалистичное детище европейского модерна, где утвердилась повелительная натура политического, вырвавшегося из-под ига религии, и обретшего форму тоталитаризма. Новорожденный победитель в состязании за массу начал придумывать собственный миф. Замок как ипостась киберпанка провозглашает торжество экономического, ориентированного не на человеческий миф, а на желание здесь и сейчас, на нехватку, наиболее понятную как отсутствие благ. Потому, вероятно, экономическое побеждает в состязании за власть над человеческим, так как становится задающим правила существования для двух ранее господствовавших сфер общества, легко изменяясь, а не пытаясь противиться динамике множества. К твердыне экономического и тянется пространство города будущего. Для традиционного европейского города свойственно иметь в качестве центра религиозное строение, позднее, в период модерна и последующие годы этим центром выступает общественно-политическая институция. Для Замка киберпанка точкой, где концентрируются исходящие смыслы, служит корпорация или корпоративный сегмент города. Не менее безликий, чем кафкианский Замок, стирающий лица и распоряжения за постами. В итоге, город приобретает колорит зиккурата, с присущими ему архитектурными решениями, подсвечивающими при помощи мощностей мегаполиса придуманные для обитания где и обитания как зоны. В основном это торговые кварталы и открытые публичные пространства.

Вторая ипостась – башня, оставшаяся от Замка или вобравшая его в себя. Башня, что не открывает, а скрывает, так как, материально вытягиваясь ввысь и вширь, она стягивается вглубь себя и к себе. Ее независимость – более не символ спеси, подкрепленной настойчивостью машины, а тлеющий уголек, отесанный ветрами и дождями. Эта постапокалиптическая модель киберпанка выражает эсхатологические импульсы жанра. Картография ее окружающего мира сводится к фиксации отсутствия, а атлас внутреннего устройства проводит дальше физического чертежа, направляя к архитектуре серверов и памяти.

Во второй ипостаси начинает фигурировать констатация критического состояния земель вокруг следов человеческого пребывания. К рубежам человеческого фаусина подступают континенты Природы, заявляя свои права на любую материю. Земли опустошены, их сменяет пепелище, демонстрирующее изобилие материально пустого мира со стертым с ландшафтов естеством. За исключением естества чистого пространства, что знаменует итог соприкосновения устремленного к завершению прогресса с необратимостью последствий его воздействия, преобразующего действительность. Точкой пересечения служит глобальная катастрофа, мифологема в границах жанра, разрушившая идеальную самобытность города и природное равновесие. Раскинувшая сети цивилизация, чья ограниченная ресурсами физическая экспансия символически поддерживала бесконечную умозрительную экспансию, распадается