Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

в плеонексичной жажде власти над Природой, опустошая и ее, и собственные запасы витальности, привязанные к естеству окружающего жизненного пространства. Ипостась киберпанка некогда зияла поверх Природы, жадно вбирая даже неисчерпаемые блага. Ее конец – дистопический финал. После которого на ранее игнорируемой карте сохраняется точка, с которой начался и к которой привел исторический уроборос. От махины града остается только центр, где сжаты атрибуты цивилизационного механизма, созданные, чтобы максимально приблизить нас к вечности.

На мой взгляд, визуально эта ипостась отсылает к символической истории Ближнего Востока. К колыбели ключевых цивилизаций Древнего мира, распавшихся на эпигонов, что с течением веков замедлились в развитии, пришли к стагнирующему состоянию предельно временных – уязвимых для времени – групп построек, значимых только для исторической повседневности, вокруг истлевающих руин. Катастрофа Вавилонской башни – ее падение, низвергнувшее волю к тотальности и всеобщности, миф о максимальном приближении к бесконечности, не поддавшейся натиску искусственных рамок. Как ветхозаветная Башня проникала в мир Природы, утверждая возвышение над божественным Словом, складывающимся в мир-речь, так и здесь обнажилась уязвимость виртуального двойника тайнописи Природы, выводившей цифровой код целого. Стержнем данной ипостаси служит единственная конструкция, в котором срослись атрибуты города, функционально значимые для аккумуляции данных. Он похож на башню, символ вертикали человеческой власти, пронзающей горизонталь пустыни – символ отсутствия власти и при этом ее гипервоплощения в качестве властного запрета на любое укоренение в почве.

Архив желаний

Ипостаси роднит ряд признаков, общих для киберпанка. Уверен, читатель без особых затруднений подберет нужные слова – распространит тезис о родстве, ориентируясь на написанное мной и на собственные интуиции. Потому обозначу наиболее существенное, развивая начатую мысль.

Воображая киберпанк как предел, мы заключаем в него концептуальные начала, почерпнутые из идеи градостроения и эволюционировавшие в футуристической модели до уникальных образов. Краеугольным камнем, первым началом, я считаю архивацию, работающую с обращаемой в данные информацией, более того, своей методологией конвертирующей все в информацию, которая обеспечивает опыт беспрестанной жизни – постоянной информированности и чувства мгновенной данности чего-то. Архив хранит и обрабатывает, он распоряжается символами и знаками, задавая расположенность субъекта к окружающей среде. Он есть место, где реальность не сохраняется, а конструируется, он способен меняться под давлением моделируемого будущего, шифруя бытие. Транслируемая им информация располагает реципиента: она устанавливает эмоции и, что важно, она органично уживается с желаниями, принося живительные воды в их колыбель – нашу психику.

Второе значимое начало – реализация постмодернистской инверсии. Инверсия не просто деконструирует, обнажая властные иерархии смыслов, включая пресуппозиции, определяющие рецепцию. Инверсия переворачивает содержание в часто неизменной по формальным признакам структуре. Приток колоссальных объемов информации, исчезновение фантастического образа универсального ученого и ума, прибытие огромных масс с запросами к плодоносящим жилам культуры – из них складывается активный контакт с информацией, культурными кодами, который в своем господствующем проявлении становится скольжением по поверхности. Трудоемкое проникновение к узлам связей, более того – к предшествующему по времени состоянию информации – дело малого числа людей. По этой причине инверсия дает малозаметные, на первом этапе контакта лишь интуитивно осязаемые перемены: форма и положение всех ниш для смысла сохраняются, прежними могут остаться смысловые участники связи, но инаковость касается их взаимоотношения или синергии. Инверсия затрагивает и идею прогресса: прогресс более направлен не на постижение мира с его законами, а скорее на рефлексию и обслуживание рефлексии. Материально растянутый ввысь мегаполис из небоскребов умозрительно устремлен вглубь себя, к фаусину, который не фиксирован, а занят постоянным оформлением.

Третье начало – превращение среды в иеротопию, собравшую воедино ранее разобщенное и редуцированное к практикам повседневности, тем самым реконструируя секулярное сакральное пространство. Секулярное из-за отсутствия высокой степени вовлеченности и прямого присутствия классического религиозного. И все же сакральное, так как оно влечет человека быть сопричастным ему, пытаться преодолеть границы, пролегающие между ними, ища спасения от превратностей действительности. Среда преображается, в крохотном секторе города сосредотачивается громадная величина следствий научной деятельности. Условно выражаясь, в отдельном переулке города киберпанка или закутке уцелевшего строения, внутри которого бесшумно дорабатывает последние циклы оставшаяся после людей машина, научности не меньше, чем в космическом корабле. И эта научность укоренена в виртуальном, каркасом для которого она является.

Первая ипостась формально предшествует второй, хронологически завершая цикл зависимости от присутствия человека. Сперва мы наблюдаем избыток следов живущего человечества. Мегаполис тянется материально ввысь, а умозрительно проникает вглубь, расширяя собственное квазиидеальное основание. Возвышение сопровождается выстраиванием вертикали власти, стоящей над Природой, что нетрудно понять: мы и сейчас чтим символическую иерархию, забывая о материальной онтологии, отчего при витальной диспропорции даже старость или слабость могут повелевать молодостью или силой. Машина города продолжает рост, создавая двойника Природы – зеркальное отражение, эффект которого позволяет быть одновременно подобным и другим – отражением вытянутой башни становится ее направленность вниз, до фундамента самого города. Она не открывает горизонт мира, расширяя обозримое пространство, а делает видимым собственное виртуальное измерение, в статусе башни собирая мощности для анализа данных. Перефразируя написанное: процесс возвышения в сущности направлен не на постижение окружающей действительности, символически наращивая доступное взгляду, а на постижение самого себя. Чем реализует упомянутую ранее в контексте инверсии рефлексию.

Но конец этой ипостаси, вобравшей в себя и значение эпохи, не виден, ведь немыслимо качественно новое выражение данной ипостаси. Империя? Экспансия планетарного масштаба? Все увенчается городами-подобиями, вылепленными по макету главного мегаполиса, к которому будут спешить узлы связи и товаров, знаменуя распространенный по множеству точек образ гипергорода. Чертой, на мой взгляд, размежевывающей первую ипостась и ее будущее, а также органично выводимой в жанре, служит мотив конца и одновременно сопротивления ему из последних сил. Точка пароксизма для уробороса, бегущего от себя и возвращающегося к себе, выводимая буквально как точка без каких-либо векторов, намечающих перспективу движения. Население бесследно исчезает или остается в форме анахорета-отшельника, ввергнутого в акедию, автоматизирующую его пребывание в границах города. Вторая ипостась располагается по ту сторону названной черты и существует как руина. В ней реализуется инверсированная логика ранее возвышавшегося зиккурата, стягивавшего к себе пространство города, который теперь только и уходит на многие ярусы виртуального вглубь, точно некрополь, сохраняющий неподвижную архитектуру цифровой памяти. Архитектуру как нестабильный мегаструктурный нарратив.

В эскизе упаднического образа киберпанка видны все три признака, чей генезис и чья экспликация наиболее активно происходят в первой ипостаси. Пожалуй, единственная кардинальная перемена касается инверсии. Инверсия не только переворачивает, что само по себе процессуально, еще – обосновывает. Таким образом, она нуждается в динамике роста для осуществления и закрепления новой расстановки акцентов. Однако остатком города становится