Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

Изображая человеческое

В антропологии тела существует словосочетание «принцип олицетворения». Если браться за археологию конструкции, то вряд ли выйдет проследовать по одному маршруту, вынужденно проясняя становление понятий субъектность, субъективность, личность, персона, даже образ и его прозрачность – diaphanes[4]. Потому мой комментарий будет далеко не исчерпывающим и в лучшем случае прояснит характер оглашенного принципа, показав его релевантность сегодняшнему дню и обсуждаемой жанровой матрице.

Отложим в сторону коллизии вокруг аристотелианского hypokeimenon[5] с акцентом на обозначении грамматического субъекта и анализ субъектности/субъективности от Хайдеггера. Полагаю, в масштабах неологии киберпанка (в противовес привычной нам археологии) достаточно заметить, что конфигурация поданного словосочетания свидетельствует о наличии точки отсчета во внешней репрезентации – в принципе олицетворения, открывающего внешнему, или в логике обретения лица, маски, личности, видимых Другому. Классическая анатомия субъекта, совмещающая материальное с образом. Наше физическое лицо меняется с годами в силу возраста, претерпевая воздействие внешних сил и внутренней природы. Кроме него мы имеем и лицо умозрительное. К примеру, для Сенеки, как представителя античной мысли, это тетрада личин, объединяющая общее (принадлежность к роду людскому) и более конкретное (характер, профессиональную специфику). Сумма дает сравнительно редкую комбинацию, однако уникальной ее назвать нельзя. Нам же привычно мыслить в категории индивидуальности, неповторимого сочетания и согласования черт. В дальнейшем лепту внесло христианство, почерпнув многое из размышлений Платона, Аристотеля и Плотина, подняв тему явленности лица и подобия человека в онтологическом плане заданному Богом образу. Универсальный образ искажается, приобретая наслоения из мирского опыта. Следствия свободы воли – грехи и добродетели, преображающие портрет каждого отдельного человека. Проговоренные патристикой и схоластикой метаморфозы продолжили приближать нас к облику «Я» и личности, известным и узнаваемым сегодня.

Пожалуй, поворотным моментом, резко поставившим историю мысли на путь к сегодняшним коннотациям вокруг личности и индивидуальности, была эпоха Ренессанса. Хрестоматийная формула гласит, что в те века произошел переход от теоцентризма к антропоцентризму. Пара веков, стоящих за именем «эпоха Возрождения», вполне могут быть лаконично преподнесены в делах узкого круга активных умов, заложивших основы идей, позже развитых применительно к осмыслению политики, общества, концепции гражданина и ученого. Наконец, просто к осмыслению отношения человека с окружающим миром.

Период, расшатанный социальными потрясениями, политическими столкновениями, географическими и научными открытиями, зревшими прениями о свободе воли и ответственности, ощущающий на себе ослабшую хватку клира, подталкивал усомниться в присутствии Бога, в его действительном интересе к жизни людей. Когда-то христианские атеисты вынесли Бога за пределы имманентного, сделав его недоступным и непознаваемым, потом человеческая мысль предложила оттолкнуть фигуру творца еще дальше, переведя взгляд на творение. Сомнение в существовании вечно бдящего Высшего ока привело к мысли о том, что человек остался наедине с собой и со следами творения Божьего. Позже этот корпус идей начал оформляться в нише, заданной понятием «деизм», в том виде, в котором оно использовалось у Роберта Бёртона в «Анатомии меланхолии». Пока же многие, окунувшись в разлетевшиеся настроения, стали полагать, что на человеке лежит куда большая ответственность за собственную жизнь, нежели полагалось ранее, и стали воспринимать озарение не столько с печалью, сколько с энтузиазмом. Эти мысли обнаруживаются не только в текстах, но и в символизме того времени. Например, в аллегорическом образе удачи или фортуны, долго изображавшейся в качестве стихии или необузданной силы, перед которой человек мерк, словно крохотная песчинка, обреченная исчезнуть или возвыситься по воле высшей силы. С приходом новых умонастроений образ фортуны обрел выражение в контролируемом человеком и взыскивающем с его способностей паруснике, что несется среди стихий мира так, как его ведет рука рулевого. Перемены затронули и образ мира вообще. Традиционно религия постулировала, что есть утвержденный миропорядок, разворачивающаяся в действительности вечность, предустановленная Богом, с которой человеку следует считаться. Новый ракурс, чья позиция крепла, подталкивал видеть мир, полный случайностей и хаоса, требующими твердой руки, усвоившей из идеи «творения по образу и подобию» делегирование полномочий властвовать в оставленном Создателем бытии. Возросшая вера в необходимость самостоятельного существования в мире выплеснулась и в научные изыскания, пока еще протекавшие в русле натурфилософии и магии.

Под магией, в сущности, всегда понималась идея ухода от онтологического равенства идеального и материального, даже при рассмотрении магического или божественного как посюстороннего. Для магии необходима иерархия, допускающая превосходство человека и мысли как наличную или потенциальную данность. Потому как жизненный опыт будет неизбежно доказывать первенство и независимость физической действительности перед ареалом мыслимого, пока оно не воплотится в действиях, мгновенно подчиняясь законам природы и становясь уже прозаично материальным. Уйти в сторону онтологического возвышения идеального над материальным, следуя убежденности, что умозрительное может определять законы природы, начиная свое обращение к ним с буквой диктата, чем разорвет обычный ход вещей, а не вклинится в них, подчинившись. Идеи искомого возвышения человека развивались Джованни Пико делла Мирандола и Марсилио Фичино, внесшими вклад в представления о натуральной магии написанием «900 тезисов», «Апологии», «Речи о достоинстве человека» и «О жизни».

Оставленный Богом мир, сотканный из нитей божественного, по их мнению, можно познать при помощи белой магии, чье высшее проявление – scientia naturalis. Их идеи резонировали с неоплатоническими, гностическими и каббалическими учениями, в которых они усматривали наследие выдающихся древних умов, представленных в плеяде имен вроде Гермеса Трисмегиста. Итогом стала вера в то, что неизмеримое расстояние, пролегающее между человеком и Богом, соответственно, между земной реальностью и реальностью божественного, может быть преодолено исключительными усилиями. Как раз в процессе реализации человеческого потенциала, конституирующего человека в качестве творческого ума. Так начало складываться кредо, согласно которому перед упорством пытливого разума бессильны любые тайны. С ней – вера в прогресс, приобретшая знакомый до сих пор облик в эпоху Просвещения, когда метафизические рудименты прошлых веков начали отпадать. Конституировать покорение вакантного места Бога должны именно усердие и труд ума, покоряющие открывшийся мир, лишенный властителя. Вместо мира, означенного Высшей сущностью, взгляду открывается мир, означенный человеком или как минимум им истолкованный. Порядок реальностей с учетом магии, описанный мной в начале абзаца, стал куда нагляднее: все божественное, принадлежащее сфере недоступного, в процессе инженерных и естественно-научных разработок становилось полностью регулируемым выведенными законами природы, все идеальное и духовное – плотнее вписывалось в нишу гуманитарных дисциплин, ведя к спорам о характере сходств и различий между – воспользуясь языком Дильтея – науками о духе и науками естественными.

После произошла масса перемен, вызванных достижениями, ушедшими в копилку заслуг разума, и приведших нас, на мой взгляд, к разрыву. Трещина пролегла между миром вещей и идей, между нарастающей и