Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

уплотняющейся данностью искусственной окружающей среды и интеллигибельного, сталкивающегося уже не с чистой предпосылкой себя в образе природы или сферы божественного, а с плодами интеллектуальной деятельности, походящими на исконный порядок вещей. Я готов осторожно предположить, что следствием этого – и в отдельности неоспоримым фактом – стало возрастание внимания к самим себе и к Другим, ко всем обитателям заповедника, обустроенного людьми для людей. Как стена замыкает черту города и подсекает линию горизонта, так улицы с фасадами зданий выводят перед человеком на передний план итоги его же деятельности, фокусируют на контакте с другими людьми или с их наследием. Что, в свою очередь, артикулирует принадлежность сообществу, ведя нас к идее диалога, в процессе которого наше лицо выражается и обретает себя. То есть мы обретаем себя в зависимости от Другого и коллективного Другого. Сейчас личность куда чаще рассматривается как социальный конструкт, следствие интеграции в общество, которое уже существует на момент появления человека и в знакомстве с которым человек обретает лицо, будучи изначально диафанным, прозрачным силуэтом, требующим опыта присутствия и саморепрезентации, внешнего узнавания, с чьим эффектом будут соотнесены практики самообнаружения и существования.

Возвращаясь к центральному сюжету нашего воображаемого странствия, я отмечу, что идеи диалога, олицетворения посредством внешнего и концепция прогресса релевантны футуристическому образу киберпанка. Мир будущего претендует на то, чтобы именоваться миром для людей, открывая широкое поле для коммуникации, самоидентификации и постоянного прибытия нового. Хорошо знакомые подкованному зрителю городские пейзажи «Бегущего по лезвию», «Акиры» и «Метрополиса» почти или вовсе не несут в себе чего-либо, что рождено природой. В них явно доминирует материя, вписанная людьми в собственную реальность – жизненную среду или Umwelt. Umwelt, рожденный scientia naturalis, которая распалась на мириады ветвей, сфокусированных на невидимой природе вещей. В звучном немецком слове сходятся философские, биологические и религиозные способы разговора о человеческой природе. Я обозначу ключевые, на мой взгляд, аспекты этого понятия, приспособив его для нужд повествования.

С биосемиотической точки зрения, сформулированной еще Якобом фон Икскюлем, Umwelt – субъективная среда обитания из знаков, узнаваемых и полагаемых конкретным видом, где осуществляется устойчивое развитие вида. При естественно-научной нагрузке эта трактовка пересекается и с иными истолкованиями концепта, например, у Павла Флоренского. Для отечественного мыслителя Умвельт – органопроекция, среда, продолжающая тело благодаря потенциалу симбиотических единств-ассамбляжей с прочими компонентами физической действительности. В обеих перспективах нам предлагается присмотреться к возможностям, открывающимся через присутствие в определенной предзаданной среде, модифицируемой в процессе обитания. Познание в данных обстоятельствах можно описать как извлечение смыслов в процессе жизни, о чем писал Конрад Лоренц, или, прибегнув к установкам экзистенциализма, как процесс существования, конституирующий идентичность человека. Имея в виду киберпанк, я скажу, что его среда явно вторит этим представлениям, служа ярко выраженным продолжением человека и человеческого в принципе. Но что именно является опорой для перехода от человека к материи, продолжающей его? Мой ответ – техника, вобравшая в себя плоды законов, открытых для преображения материи, и стремления людей.

Человек в самом деле хрупок и чрезвычайно уязвим. Пожалуй, эта уязвимость перед лицом мира носит характер общего места в философской антропологии, под разными углами повествующей о нивелировании физических недостатков путем приспособления не столько к миру, сколько участков мира под себя. Другая сторона людской природы, которой также почти повсеместно уделяется внимание, – натура или эмоции, совокупность чувств и явлений более фундаментального порядка. Их наличие, положенное на ограниченность способностей и возможностей, приводит к компенсаторному поведению, предназначенному или для контроля над ними, или для сублимации вообще. В конечном счете, стезей, где воплощается оппозиция естественному, служит культура, хранящая не генетическую память поколений и помогающая быть частью бытия. В отношении природы с культурой следует понимать, что аналоговый и цифровой способы репрезентации идей и человеческого вообще равнозначны. Однако исходное равенство не препятствует нарушению равновесия перед глазами человека.

Прогресс киберпанка следует классическому прочтению прогресса как расширения знаний о мире, его подчинению человеку. Мир в этой оптике фигурирует как объект, а человек, наделенный активной субъектностью, пробирается к установлению связей: их обнаружению, обоснованию и внедрению. Целью открытий в лирической вариации прогресса служит мечта о полной и завершенной картине мира. О достижении совершенства несовершенного взгляда человека, получении способности видеть и понимать все. Пространство киберпанка не без труда раскладывается на вереницы микроскопических рукотворных элементов, чье творение требует уверенного оперирования фактически невидимым. Невидимым без дополнительных приспособлений является и цифровое измерение города будущего. Потенциальное завершение приведенного проекта почти невозможно: это попытка исчерпать бесконечность вселенной. Но в киберпанке есть инверсия, смещающая траекторию взгляда, реконструирующая иерархию, что формулирует подход человека: культура – человек – природа. Зеркальная структура киберпанка направляет усилия в сторону иного неиссякающего источника сведений, того, что можно понять и разгадать. Хотя «разгадать», как я считаю, подменяет более честное обозначение – «придумать».

Глубокое состояние принадлежности новому Умвельту со стороны всех жителей футуристического города неоспоримо. Город будущего – полностью придуманная среда, конституция смыслов, воссозданная из синтеза различных желаний. Плотность сцепленных воедино элементов подвязана к сути культуры и цивилизации – к данности. Устройство города вторит им, выдерживая основную траекторию, – упорство на линии существования наперекор любым препятствиям, словно живая система, которая поддерживает себя, проводя неуклонную ассимиляцию или отторжение элементов. В разрезе будущего на роль таких элементов хорошо подходят инновации и устаревающие технологии. Обычно мы не видим открытий в привычном смысле – открытий законов или новых элементарных частиц. Открытия в футуристическом образе моментально сливаются с инновациями. Все новое, о чем мы слышим в рамках жанра, не подается как теоретический фундамент для витка размышлений. Открытия тесно сопрягаются с изобретениями: их можно едва различить как силуэт, предшествующий продукту. Иными словами, в то время как традиционно понимаемая идея прогресса ориентируется на коллекцию знаний, способных собраться в тотальное знание, меняющее положение человека в природе, прогресс киберпанка направлен на создание продукта, меняющего устройство искусственного мира. Причина, на мой взгляд, заключается в смене мира как объекта на человечество как объект. Познанию подлежат не законы природы (рост знаний о них скорее довесок), а желания, которые толкают прогресс вперед. Прогресс, ведомый также желанием.

Из вышенаписанного складывается картина, где техника, скомпонованная в форму ассамбляжа технических сетей, подпирающих и движущих город, продолжает человека: продолжает его в телесном, интеллектуальном и психическом планах, прирастая к фактичности культуры и цивилизации. Более того, причастность двум величинам дает о себе знать в неодномерной подчиненности, когда техника следует за ведущими ее порядками человеческого существования. Но, благодаря инверсии прогресса от природы вообще к человеческому в качестве надприродного, техника следует рядом с ними как часть симбиотической, взаимообуславливающей